Room for Dreams

      Начнём с того, что он находится на пике мастерства своей игры.       Он шутит с ними, как если бы они были близкими друзьями, а они смеются вместе с ним. Всё это сделано с радушием: острое лезвие бритвы, прослеживающее линии мышц, и сальные пальцы в его темной шевелюре. Верёвка, которую они использовали, чтобы связать руки за его спиной во время избиений. Она так плотно обхватывает, что это причиняет боль, и Изая знает: это оставит отвратительно яркие отметины, которые будут сходить в течение недель.       Он занят беспокойством о том, как он сможет объяснить это своим клиентам, Намие и Шинре, может быть даже Шизуо — он мог бы появиться прямо сейчас, что было бы забавно, — когда те самые сальные руки перемещаются с головы на его ремень, а затем и на верхнюю пуговицу брюк.       — Вы все так отчаянно жаждете внимания? — дразнит Изая, и ухмылка не исчезает, даже когда его одежда сброшена вниз к лодыжкам.       — Почему бы вам просто не потрахаться друг с другом? Вас для этого вполне хватает.       — Заткнись, — прорычал один из них, — или ты хочешь потерять ещё чуточку крови, Орихара-кун?       — Нет, спасибо, — оживлённо произнёс Изая, усмешка его стала только шире, хотя он был полностью обнажён, опущен на колени, вынужден опираться на руки; верёвка сместилась, теперь и его руки, и кисти, и колени отчётливо резало, да так, что он не мог ими пошевелить.       Они не сделают этого. Конечно, они же просто люди, а он — нечто большее. Он знает, как это работает, что означает, что они так не, не…       Это больно.       Он вежливо просит их остановиться, потому что всё его тело ноет, а они только что сделали всё в сотни раз хуже. Широко раскрытыми глазами Изая уставился на грязь, пыльные камни и осколки стекла, испытывая совершенно новый вид боли.       — Довольно узкий, — ворчит тот, чьи руки впиваются в его бёдра, — возможно, девственник.       Это вызывает у большинства потоки смеха, словно они никогда не слышали шутки лучше. Изая думает, что это не смешно, а затем распахивает глаза ещё шире, когда отблеск собственного флик-лезвия появляется на периферии зрения. Это не смешно, потому что это правда, и у него всё болит; он чувствует себя более осквернённым, чем, как он когда-либо думал, возможно.       Изая не может ничего сделать. Он издаёт жалобный стон, когда руки, находящиеся на его бёдрах, возвращаются к натягиванию волос.       — Как лошадь, — кто-то смеётся.       — У кого-нибудь есть что-нибудь длинное и острое?       — Конечно, — кто-то лениво отвечает. Они ближе, чем другие, возможно, сидят прямо рядом с Изаей, — вот, здесь; мимолётное движение синих джинсов перед глазами — и грубые руки скользят по подбородку, чтобы повернуть его лицо в другую сторону.       — Сделать это сейчас?       Тот, чей член сейчас находится в Изае, хрюкает и вдалбливается чертовски глубоко; жидкость, безошибочно горячая и липкая, заполняет пространство после того, как мужчина выходит, и вытекает из информатора, капая на пол.       Изаю тошнит.       — Ага, — он слышит, — можем покончить с этим прямо сейчас.       — Просто сломай его барабанную перепонку, идёт? Подожди, пока этот ублюдок не начнёт дёргаться или что-то вроде того.       Нет. Нет нет нет.       — Что вы х…?       — Ничего, Орихара-кун. Мы ничего не хотим.       — Оставьте меня, — он просит.       Кто-то смеётся, и появляется ужасающее ощущение длинного куска металла, слегка задевающего ушную дугу и соскальзывающего внутрь.       Нет, нет нет нет нет. «Нет…!»       Это был самый громкий звук, который он когда-либо слышал. По ощущениям металл — нож для колки льда (подонки использовали грёбаную кухонную принадлежность) исчез прямо в его ухе, проникая всё глубже к его мозгу. Он чувствует, что его рот широко раскрыт, а сдавленный крик намного громче, чем ему кажется. Это удушье, тяжелый воздух покидает его легкие и горло. Это хуже, чем острое лезвие его ножа, издевательски тянущееся от лопаток до выступающей части таза.       — Возьмитесь за другое, — кто-то радостно кричит, а у Изаи не остаётся времени на раздумья, когда агония охватывает и второе ухо; отсутствие стерильности у инструмента вызывает эту чёртову вспышку белого света и молчаливые крики.       Они оттащили его так, что он мог смотреть на линии грязно-зелёного раствора между сколами кирпичей и сорняками, оплетающими стены. Он больше не мог видеть землю, хотя, возможно, и мог бы, если бы был в состоянии посмотреть вниз. Он шевелит губами и вздыхает, но ничего не слышит — только оглушительный звон, невероятная боль, и его нервы, пытающиеся примириться с новыми ощущениями.       Он бы предпочёл неведение.       Нож останавливается в уголке его глаза. Изая замирает, еле-еле чувствуя жар крови, исходящей от тонкой кожи в этом месте. Не делайте этого. Пожалуйста, не делайте этого, не надо-       Он не слышит, как они смеются, поощрённые женщиной с ножом — его ножом, его — в её руке, но он видит, как её губы двигаются, и знает, что это значит.       Весело?       Последняя вещь, которую видит его правый глаз, — это однобокая кривая ухмылка на её губах, свечение красного блеска и длинные тёмные волосы. Лезвие его любимого ножа застыло в ожидании, и последовал удар.       Он осознал, что какое-то время рыдал. Его покрытые влагой щёки жжёт, и сейчас на них кровь и тошнотворный всплеск его- его- Нет. Боже, нет, нет, пожалуйста, проснись мне нужно проснуться мне нужно уйти больно больно больно мне жаль почему заставьте это прекратиться прекратиться прекратиться прекратиться пожалуйста       Он кричит.