Особый коридор

      После дня святого Фабиана юный виконт Манро не появлялся в столице более четырех месяцев. Какое-то время его сеньор, полковник Южной Армии оставался в Олларии, но как раз через несколько дней после семерной дуэли отбыл в ставку генерала Савиньяка. Это было только кстати – перемена жизненных обстоятельств помогала отвлечься от невеселых воспоминаний о событиях в Нохе. Во сне, нет-нет, да и приснится тело, бьющееся в агонии на старых камнях, да полный ненависти синий взгляд. Но все постепенно проходит – прошла и боль потери, тем более, дел в военном лагере хватало. И изнеженный сын генерала-церемониймейстера привык подниматься в рассветной тиши, купаться в холодной речушке и есть солдатскую кашу. А потом фехтовать, ездить с бумагами, учиться стрелять и чистить оружие. И так до темноты, когда он валился на узкую походную койку, чтобы вновь вскочить с рассветом. Впрочем, он на жизнь не жаловался, находя веселое и меткое словцо для своего сеньора и для остальных. Его заметил даже генерал Савиньяк, и они перемолвились парой фраз о Лаик и неумении Свина фехтовать, а также научить этому унаров. Когда юный виконт узнал о предстоящей поездке в столицу, то начал считать дни до неё. Хотелось увидеть родных, а больше – приятелей, побродить по знакомым узким улочкам, проехать вдоль Данара. Хотелось просто развеяться ненадолго, стряхнуть с себя монотонность будней лагеря Южной Армии.       Оллария встретила летним дождем. После ночевки в родном доме и положенной порции восторгов матушки и сестер, он отправился во дворец со своим сеньором. Не то, чтобы он был обязан сопровождать его – тот шел повидаться с дядей Лео, а не на официальный прием. Но виконту хотелось разузнать о ком-нибудь из друзей, или хотя бы однокорытников. Попал он в Особый коридор не случайно – не узнав ни о ком из бывшей колиньяровской компании, он намеренно пошел в темноту, попутно вспоминая рассказы дяди Арнольда о том, какие удивительные встречи могут произойти в нём. Едва зайдя в кромешную тьму, он пошел вперед, вытянув руки, и ступая осторожно, как по минному полю. Сердце колотилось, словно он пробежал пять хорн с оружием и в кирасе. Вдруг его руку перехватили дамские прохладные пальчики. - Сударыня, - тихо прошептал он, пытаясь самому взять ее за руку. - Тсс, - отозвалась темнота свистящим шепотом, - не надо слов. Молчите, ради Создателя. Константин кивнул, словно в этой кошкиной темноте его собеседница могла это увидеть. А она, похоже, не нуждалась в разговоре, быстро прижавшись губами к его губам. «Хм, весьма интересно» - подумал юноша, отвечая на поцелуй. Она целовала его властно, жадно, от ее губ пахло персиками и еще чем-то приторным, вроде конфет. Организм мальчишки, недавно справившего семнадцатилетие, отреагировал на поцелуи самым естественным образом, и незнакомка об этом догадывалась. Она положила его руку себе на грудь, словно давая разрешение делать всё, что ему захочется. В том, что их желания совпадают, она не сомневалась. Корсет ослаб, и полукружья женской груди выскользнули из тесного плена. Она еле слышно застонала, когда он целовал затвердевшие соски. В ее паху стало тяжело и влажно, она была готова к соитию и могла лишь прогибаться под его ласками, подобно кошке. Тем временем виконт перешел к более решительным действиям. Он задрал юбки, запуская руку в панталончики, в горячую и влажную бархатистую мягкость. Она на миг замерла, а потом раздвинула ноги, желая лишь одного – чтобы он дотронулся до заветного бугорка. И ее желание было исполнено тут же. От ласки плавился разум, она не знала, хочет ли поскорее кончить или же чтобы это удовольствие продлилось как можно дольше. Его пальцы щекочут, возбуждают, потом один проникает в самое лоно. Затем любовник отстраняется лишь для того, чтобы освободиться от мешающих и ставших тесными бриджей. Она вцепляется ему в волосы , о цвете которых не догадывается. И чувствует его напрягшееся естество, которое входит в нее легко и сильно. Несколько движений, еще… Константин сдерживается изо всех сил, и, лишь почувствовав дрожь ее тела, сам изливается. И ловит губами ее стон, невольно ставший чересчур громким в момент наивысшего наслаждения. Потом помогает зашнуровать корсет и, подарив на прощание невесомый поцелуй, исчезает.       Дженнифер Рокслей, выйдя из коридора уже в относительном порядке, замечает на пальцах рыжий волос. «Интересно, кто же из семьи Манриков удостоил меня своим вниманием? Уж явно не тессорий и не генерал-церемониймейстер. Но приключение удалось». На выходе из Особого коридора есть большое, во весь рост, зеркало. Поправляя нижние юбки, Дженнифер думает, что любовные приключения с оруженосцами помогают ей поддерживать тело и душу молодыми. Она долго строила глазки юному Придду, который появился в их доме после Фабианова дня. Но тот делал вид, что не понимает ее намеков. «Не беда, - думает она, идя вдоль анфилады комнат, - он рано или поздно окажется в моей постели. А этот… молод для Леонарда. И для Арнольда, пожалуй, тоже. Ох, святые угодники, это же сын Фридриха Манрика!» Довольная своей догадкой, она продолжает путь. А виконт тем временем, насвистывая фривольную песенку, отправляется в кабинет дяди Лео. И думает, что поездки в Олларию он ждал не зря. Ведь в военном лагере на сотни хорн вокруг – ни одной дамы.