довольно жизни разделять, что вместе смерть сведет

Почти год продолжалось это безумие. Закрыв глаза и вспоминая прошедшие месяцы, Луи видел перед собой калейдоскоп из от ярко-зеленых, до темных, подернутых дымкой похоти глаз, свиданий при свечах, как в глупых романтических фильмах, сладких поцелуев на заднем ряду кинотеатра, милых прозвищ, кудрей, алых от вина губ и, бесконечных разговоров о том, какое животного им лучше завести (хоть оба и понимали, что для этого должны жить вместе). Все было идеально, если забыть о замужестве Томлинсона, об измене, вранье и стыде. Томлинсон не знал, почему не развелся с мужем. Наверное, подсознательно он все еще боялся, что соулмейты – сказка и он просто обманывает самого себя, говоря, что чувствует себя самим собой, когда он рядом с Гарри. Но это был не миф и, видимо, оба пришли к окончательному выводу о том, что они, и правда, родственные души. Словно все эти месяцы они еще сомневались, перебирая кудрявые волосы, лежащего на коленях парня или целуя каждую веснушку на острых скулах. Сомневались даже тогда, когда в ярости и истерике разбивали все, что попадалось под руку, потому что не знали как еще избавиться от боли во всем теле, источник которой находится в самом центре сердца. Но они никогда не узнают, что у другого были такие срывы, когда чувство одиночества брало верх, а страх того, что тебя оставят, накатывал волной ледяных вод Атлантики. Это не важно, ведь год спустя они уже не могли отрицать очевидное, даже если раньше были настолько глупы, что пытались. Все произошло у той самой кофейни, где и началось. Они стояли на улице, окна издательства по-прежнему выходили на ту сторону, работники самого издательства все еще могли быть поблизости, но им уже было совершенно плевать. - Кто мы друг другу? – кажется, со временем Его голос стал еще более хриплым. Или это из-за болезни, потому что весной в Англии дожди не прекращают идти ни днем, ни ночью, а Он постоянно забывал дома зонт. Луи стоял, молча, перед Ним, потому что знал, что Он – один из немногих, кто может уловить малейшую дрожь или страх в том, как он произносит гласные. Томлинсон молчал, потому что боялся сказать правду, но при этом надеялся, что Он сам уже давно все понял. Луи мог бы уйти прямо тогда, но он не хотел, да и не мог, ведь он снова потерял возможность двигаться. А причина была в том, что конец веревки даже спустя год был в Его руках, а сердце Томмо до сих пор было в петле, и оно так неистово колотилось о ребра, что ему физически становилось больно. Томмо не мог уйти, потому что знал, что если не человек, то этот вопрос будет преследовать его везде: на работе у того самого стола, звуча в каждом скрежете его инструмента, дома корреспондент новостей будет задавать ему этот вопрос с экрана телевизора, на улице сигналы машин будут азбукой Морзе отбивать этот вопрос, доводя его до паники, до отчаянного крика. И Луи уже не будет страшно за себя, свое разбитое сердце, разрушенную жизнь и потрепанные чувства. Теперь ему будет страшно из-за того, что возможность, может быть единственная, была упущена в этот вечер и нельзя будет ничего вернуть. Не вернуть вопрос. Не вернуться человека, который его задал. Тогда Луи понял, насколько эгоистично вел себя последний год. Он ведь ни разу, даже на минуту не задумал о том, что чувствовал его соулмейт. Ведь он был для Томлинсона грязным секретом, когда должен был быть гордостью, ибо в наше время это такая редкость – найти свою половинку. Томмо не думал, какого это – найти, наконец, родственную душу, после стольких лет надежды, но не иметь возможности быть всегда рядом, прикасаясь хотя бы кончиками пальцев, вместо этого пряча свое счастье и жить с постоянным страхом, что кто-то может узнать. Словно они преступники. Боже, да, они были безумцами, подлецами, влюбленными идиотами, но не преступниками. Ведь разве это преступление – любить? Луи установил зрительный контакт с Ним, чьи глаза напротив все еще словно повторяли вопрос, и принял единственное правильное решение. Луи сделал шаг вперед, очередной раз поддаваясь инстинктам и упал в теплые объятия. Секунда и он ощутил теплые руки на своей спине, под которыми кожа плавилась, не выдерживая нежности. Томлинсон стоял так, уже не чувствуя ног из-за усталости или из-за тепла в своей груди, которое заставляло его парить. Но он знал, что не улетит, потому что сильные руки не отпустят, удержат в объятиях. По крайней мере, пока он не ответит на вопрос. Томмо сам запутался; он хотел спать, ведь пальцы в его отросших волосах так успокаивающе на него действовали. Но ему нужно было ответить, даже если не хотелось, даже если было страшно. И вот Луи сильнее обвил руками чужое тело, словно боялся, что Он уйдет, дав Томмо неправильный ответ. Но Луи не знал и не мог знать правильного. Он просто уткнулся носом в голую и горячую от его же дыхания кожу над линией свитера, чувствуя себя таким беспомощным, и прошептал так тихо, что даже сам себя не слышал за гулом города: - Я не знаю, - Томлинсону хотелось плакать, но он лишь усилил объятия. – Но я люблю тебя. Ответа не последовало и через минуту, и через пять, и, кажется, через вечность. Но Луи не отпустил, даже если бы его попробовали оттащить от Него, потому что Он не прогнал Томлинсона, а значит, что Луи будет надеяться до последнего. Томмо слушал сердцебиение под своим ухом и пытался запомнить момент, объятия, тепло, Его, потому что боялся, что это последний раз, когда он может прикоснуться к Нему, увидеть Его. Его руки все еще гладили Томмо по спине, пытаясь уберечь от холодного весеннего ветра, когда, сквозь стук сердца, сквозь шум улицы, Луи услышал: - Давай сбежим. И Луи был готов прировнять это к признанию в любви, потому что поцелуй, который подарил ему Гарри – его Гарри – такой знакомый, такой ласковый, но настойчивый, уверяющий в правдивости сказанных слов, что у Томмо не возникло никаких сомнений. Луи ответил решительно, притягивая парня за шею ближе к себе и в то же время чувствуя, как тот притягивает его за талию, как будто между ними еще остался хоть миллиметр расстояния, целовал глубоко, не давая доминировать над собой, но и не беря вверх над ситуацией, потому что в тот момент они были на равных, как если бы оба были повержены, но не друг другом, не ложью, не болью, не страхом, а тем странным, непостижимым, непредсказуемым чувством, которому люди, так легкомысленно, придумали единое название – любовь. Луи был согласен на все, что предложит Стайлс, потому что любой сумасшедший поступок казался ему единственным верным, если он собирался совершить его со своей родственной душой. ~*~ На следующее утро Томлинсон бросил в спортивную сумку Криса пару вещей на первое время, документы, кошелек и сбежал вниз по лестнице, в прохладу апрельского утра, не ответив ни на один вопрос мужа. Гарри уже ждал, припарковав машину у самого подъезда, и Луи, захлопнув дверцу переднего сидения, налетел на Стайлса с поцелуями, как будто ему было шестнадцать, и он был влюблен в самого крутого парня школы. Ну, последний пункт он готов был признать правдой, пока пристегивал ремень безопасности. Но они не должны были отвлекаться, они должны были бежать. Эйфория текла по венам Томмо, бросая его то в радость, то в страх, когда они выехали за пределы Лондона и красная табличка с названием столицы Великобритании осталась позади. Они сошли с ума, они любили друг друга и они бежали от своей реальности, наполненной болью, ложью и серостью будней, с яркими вкраплениями счастья, чтобы создать новый мир, где будет царить это самое счастье. Наверное, из-за частых поцелуев, смеха без особой на то причины и радости за себя, они не сразу заметили преследующую их машину. Дорога была пустынная, потому что утро только входило в свои права, а солнце никак не выходило из-за серых облаков, оставляя людей один на один с их страхами. Но они не были единственными, кто покинул город в такое раннее время суток. За ними ехала знакомая Луи машина, а знакома она была ему по тому, что они вместе выбирали ее с Крисом. Томлинсон охватил страх, потому что он не мог остановиться, не хотел останавливаться, но Гарри мягко сжал его ладонь и твердо, но успокаивающе сказал: - Все будет хорошо. Я разберусь. Их машина остановилась на обочине, разряжая тишину тихим шуршанием шин о землю. Луи оглянулся назад, видя, как Крис выбегает из своей машины, стремительно приближаясь к ним, и все внутри него сжалось, какой бы успокаивающий тон у Гарри не был. Томлинсон все еще смотрел на своего мужа, когда заметил в правой руке того пистолет, который, Луи точно знал, хранился у Криса в верхнем ящике рабочего стола. Томмо дернулся, чтобы остановить Гарри, предупредить его, но было поздно, потому, что тот уже открыл дверь. Пуля попала чуть выше сердца, разрывая ткань одежды, кожу, мышцы легкие, застревая в ребре, окрашивая рубашку с рисунком из переплетения роз в алый, как и сами розы. Гарри повернул голову, распахнутыми и такими большими глазами смотря на Луи, но в них почему-то не было страха, а только немое «прости» за то, что не успели, что слишком поздно решились на этот шаг, что эта остановка была последней. Томлинсон кричал, не слыша собственного голоса, потому что в ушах все еще стоял громкий, отвратительный звук вылетающей из дула пули. Луи что-то шептал, переходя на крик и снова стихая, наклонившись вперед и пытаясь руками задержать кровь, но это было уже бессмысленно. Кровь потекла у Гарри изо рта, пугая Томмо, который от сильного запаха крови, что все лилась и лилась, пачкая всю рубашку Стайлса, превращая ее в отвратительную тряпку, задышал тяжелее, как будто через силу. Гарри, перестав надеяться, уронил голову на спинку кресла, вялой, непослушной рукой зарываясь в волосах Томлинсона, чтобы привлечь внимание и сказал то, что по какой-то странной причине не сказал еще вчера: - Я тоже люблю тебя. - Нетнетнет, Гарри, посмотри на меня. Все будет хорошо, да? Не закрывай глаза. Смотри на меня, Гарри! – бессвязно лепетал Томлинсон, пока на его глазах вечным сном засыпала его родственная душа. Луи считал себя счастливчиком и в тайне, как обезумевший идиот, мечтал о том, что об их с Гарри любви снимут фильм. Возможно, когда они уже будут далеко от Лондона, от прежней жизни, где их не держало ничего. Тогда, когда у них будет просторный дом со стенами цвета морской волны, что так нравится Гарри и с деревянной мебелью, от которой без ума сам Томмо. Тогда, когда дом заполнят детский смех, крики героев мультиков и громкий лай двух собак, которые бы боролись за внимание одной большой персидской кошки, о которой так мечтал Стайлс. Он поддался этим фантазиям, когда пару часов назад сел в машину, целуя своего соулмейта так легко, словно говоря, что это только начало их истории. Но когда Гарри, тихо прошептав: «холодно», больше не издал ни звука, Луи понял, что ни фильма, ни побега, ни новой реальности не будет. Не будет жизни, потому что, познав и прочувствовав на себе, что такое родство душ, ты уже не можешь вернуться в привычную жизнь, потому что ты – часть чего-то особенного и без второй половины ты никогда не сможешь снова быть целым. - Зачем? Луи, оставив последний поцелуй на алых от частых поцелуев вопреки «я же за рулем, Луи» и крови губах, выбежал из машины, когда слабое дыхание перестало опалять его кожу. «Его. Больше. Нет.» - Никто не смеет брать то, что принадлежит мне, - голос Криса казался таким противным, незнакомым, режущим слух. – Думал, я ничего не вижу? Все эти месяцы я ждал, когда ты наберешься смелости и скажешь мне о своей интрижке. Но ты всегда был трусом. Маленьким плачущим мальчишкой, который так сильно боится поцарапаться о собственные ошибки, что решает вонзать их копьями в чужие тела, - Томмо хотел броситься на Криса, бить его кулаками в грудь, кричать на него, но продолжал стоять на месте, все еще отгораживая Гарри от мужа. - Я мирился с тем, что ты изменяешь мне, но когда ты решил, что я отпущу тебя, то уже не смог и дальше терпеть это. - И что теперь? Думаешь, я вернусь к тебе?– слабо, не узнавая свой голос, спросил Луи, даже не пытаясь остановить горькие, обжигающие кожу слезы. – Ты хоть понимаешь, чего лишил меня? - Я могу и тебя пристрелить, если тебе настолько нужен этот ублюдок, - прошипел Крис, красными, обезумевшими глазами смотря на Томмо. Когда кого-то теряешь, то первое, что ты чувствуешь – ненависть. Горечь утраты, апатия приходят потом, а первые секунды Луи чувствовал только ненависть. Нет, не к Крису, не к этому подлому и несправедливому миру, не к звездам, которые выстроились в неправильное созвездие, что и послужило причиной его разрушенной жизни, нет. В первую секунду Томмо разрывала ненависть к Гарри. Всего секунду, но она была такой горячей, яркой, плавящей все остальные чувства, как огонь плавит все, до чего дотянутся его адские языки. «Почему он сдался? Почему он оставил меня одного?» А в следующую секунду он уже хотел вырвать собственное сердце, лишь бы так же, как и Стайлс, бросить эту землю, это солнце, этот мир, лишь бы снова оказаться рядом со своей родственной душой. Когда кого-то теряешь, тебе не нужны его вещи, фото, видеоархивы. Тебе даже воспоминания о нем не нужны, потому что они, каждый раз причиняя так много боли, не способны заменить человека или хотя бы сымитировать его присутствие, потому что после каждого момента забытья ты возвращаешься обратно, где в голове набатом бьет: «Его. Больше. Нет.» Луи не раздумывал ни секунды, услышав слова мужа: - Давай, - он схватил пистолет за ствол и направил к своему горлу. – Нажимай. Крис, кажется, только тогда пришел в себя. Он отшатнулся назад, ошарашено смотря на своего мужа, который смотрел в ответ сумасшедшими, красными от слез глазами и просил убить его. До него, видимо, только тогда, сквозь всю ненависть, боль и злость пробилось понимание того, что он сделал в приступе ярости, и он испугался самого себя, переводя растерявшийся взгляд с пистолета в своей руке к Гарри, а потом снова к Луи. - Ну же! Чего же ты ждешь? – Луи сделал шаг вперед, почти умоляя убить себя. – Стреляй! И Крис выстрелил. Он не хотел, но он был не в себе, поэтому сделал то, что велели, даже не задумываясь над своими действиями. Он выстрелил, и пуля снова попала в грудь, но уже другого человека. В глазах Луи была почти благодарность, когда он упал на колени и, взглянув на своего мужа, подполз ко все еще открытой двери со стороны водителя и ухватиться за большую ладонь с длинными, изящными пяльцами, подушечки которых никогда бы не стали шершавыми. Томлинсон не жалел ни секунды, ведь он не смог бы построить новую жизнь в одиночку, а какой глупец вернется во тьму, побывав хоть раз на солнце? Он откинул голову назад, на колено Гарри, сжимая слабеющими с каждым новым вдохом пальцами его ладонь, думая лишь о том, что решение, даже если было неправильным, было его. Томмо больше не боялся. Луи закрыл глаза и перед ним снова появился калейдоскоп из летнего солнца в изумрудных глазах и сухих листьев, запутавшихся в кудряшках, из листопада и танцев под ним, из снега за пазухой, горячего шоколада, свитеров и обнаженных, разгоряченных тел у камина в маленьком загородном домике. Смесь из выставок неизвестных художников в каких-то подвалах, где наливали ужасное вино, но где было так спокойно, словно они были свободны и наконец-то могли не прятаться в этих окопах таких же непризнанных, как и они. Водоворот глупых, но таких милых шуток и признаний в любви в самые неожиданные моменты. Миллионы признаний в любви, словно, сказав это еще раз, они напоминали себе, что то чувство, которое они пытались выразить любыми способами, какие знали, действительно существает, а не является плодом воображение обезумившего художника и помешавшегося писателя. Воспоминания сменяли друг друга, от счастливых к счастливым, потому что других не было и быть не могло. Ведь Луи был чертовым счастливчиком. Последняя мысль, которая пронеслась в его голове: «Фильм о нас вошел бы в историю».