довольно жизни разделять, что вместе смерть сведет

Луи всегда был честен с собой, поэтому не пичкал себя иллюзиями о том, что все это просто наваждение, и он больше никогда не встретит Гарри. Он точно знал, что они еще встретятся. Если не случайно, то Томлинсон сам его найдет, потому что веревка от петли, в которой находилось его сердце, была все еще в руках писателя. Луи понимал, что это нечестно, по отношению к Крису, когда не мог уснуть после той презентации и думалдумалдумал о том, когда же они с Гарри снова встретятся. Он чувствовал себя ужасно, когда на следующее утро услышал супруга только на третий раз, потому что, забыв про свистящий чайник, окунулся в воспоминания о глубоком голосе, который, казалось, остался внутри Томмо и теперь, врезаясь в органы, отдавался вибрациями во всем теле, что напоминало удары гонга. Даже спустя две недели, когда Томмо, сначала почувствовав, а потом и увидев Гарри в кафе около издательства, который заплетал волосы оранжевой резинкой, сел за его столик, выбрав стул напротив, он все еще чувствовал себя виноватым перед мужем. Но только до тех пор, пока Гарри не посмотрел на него. - Я не хочу изменять своему мужу, - первое, что сказал Луи вместо приветствия. - Так не делай этого. - Но я не могу перестать думать о том, когда, где, как и сколько раз я хочу сделать это, - Томлинсон не стыдился своих слов. Он даже не был смущен, потому что был уверен, что по нему и так все видно. А если нет, то не было никаких сомнений в том, что Стайлс чувствовал то же самое. - С тобой. - Прости, что оказался твоей родственной душой, чьи книги издает твой муж, - хмыкнул Гарри без капли сожаления в голосе. – Мог бы подождать, кстати. - Только не говори мне, что ты один из тех, кто действительно верил в то, что однажды встретит свою родственную душу, - Луи откинулся на спинку стула. Прутья больно впились ему в спину, словно в наказание за то, что он все еще здесь, а не ждет мужа в фойе, чтобы пойти с ним на ланч. Неприятно, но лучше, чем сложившаяся ситуация. - А что, если и так? – Гарри подался вперед, опираясь локтями о стол, и Луи вдруг захотелось, чтобы он привстал, потянулся вперед и поцеловал его уже, наконец. – В любом случае, я был прав. День был солнечный, поэтому Томлинсон мог рассмотреть каждую короткую кудряшку, выбившуюся из пучка и блестящую на свету, каждую ресничку, каждую веснушку, ямочку, неаккуратно сбритую с левой стороны щетину, глаза, теперь напоминающие витиеватую паутину на фоне зарослей в джунгях и губы. Боже, если бы Луи не боялся, что в этой маленькой кофейне могут оказаться работники издательства его мужа, то уже давно бы слизывал с них вкус кофе, чтобы оставить только свой – Луи Томлинсона – вкус. - Что нам теперь делать? – Томмо не было стыдно, совсем не было стыдно за то, что он пялился на губы собеседника, потому, что у него, черт возьми, есть родственная душа, а значит, ему это позволено. - Ты можешь обманывать либо мужа, либо себя, - непринужденно пожал плечами Стайлс, как будто ему все равно, наклоняя голову чуть вправо, чтобы заглянуть за ворот чужой рубашки и узнать, что же там за татуировка у ключиц. – Выбор только за тобой. ~*~ Когда-то Луи называл счастливчиками тех, про кого слышал утром по радио, пока искал в холодильнике молоко (ведь Крис пьет только с молоком) или про кого смотрел репортажи в новостях, сидя на диване, пока Крис быстро двигал своей головой между его ног, но теперь он имел полное право называть счастливчиком себя. Да, он был везунчиком, даже не смотря на то, что ему приходилось скрывать это от общественности. Он даже в какой-то мере был рад этому, потому что не хотел быть центром всеобщего внимания и проявлять в людях такой порок как зависть. Томмо был счастливчиком и этого было больше, чем достаточно . Как бы ужасно это не звучало, но их первый с Гарри поцелуй произошел в кабинете Криса. Естественно, самого хозяина кабинета там не было. Луи просто зашел к мужу, чтобы поехать с ним домой, в глубине души, в тайне даже от самого себя, надеясь хотя бы мельком увидеть Стайлса, а тот зашел к издателю, чтобы уточнить кое-какие нюансы повторного выпуска книги. Гарри даже слова не успел сказать, удивленно и как-то счастливо смотря на Томлинсона, когда тот уже целовал его, глубоко, отчаянно и требовательно, вжимая его тело в свое, словно желая оставить на своем теле отпечаток чужого, оставляя клеймо, чтобы навсегда запомнить этот момент. Они оба понимали, что это неизбежно, поэтому сдались, но вместо того, чтобы поднять белый флаг – целовались так, что голова закружилась: то ли от недостатка кислорода, то ли от фееричности момента. Они цеплялись друг за друга, желая изучить пока еще незнакомое тело как можно лучше, старались отказаться от воздуха, издавая периодически стоны облегчения, которые, в их случае, можно было расценивать как радость, лишь бы не отрываться от губ своей родственной души. Они целовались до тех пор, пока не услышали шаги за дверью, а потом в кабинет влетел Крис, извиняясь за опоздание, вытаскивая из рабочего портфеля стопку бумаг, попутно проклиная пробки. Тогда извиняться хотелось Луи. Прямо тогда встать на колени перед мужем и вымаливать у него прощения за свою безвольность перед чем-то, что неподвластно ни одному человеку, жившему до и после них. Но ладонь Гарри быстро прошлась по его напряженной спине сверху вниз и остановилась на пояснице, так, чтобы Крис не мог заметить, отрезвляя и напоминая, чего может лишиться Луи, если сделает так, как велит ему совесть. Будет лишним сказать, что он тогда промолчал? ~*~ Тихие из-за отсутствия машин, людей и вообще какой-либо цивилизации, свидания на природе были наполнены дыханием с запахом лесных ягод, выцветшими листьями клена в кудрявых волосах и легкими, почти невесомыми, такими, чтобы не осталось следов на теле Луи, поцелуями. Но если Гарри не было позволено оставлять метки на теле Томлинсона, то тому это было разрешено и было даже предпочтительно. Он мог кусать, целовать, слизывать сок от ягод с бархатной кожи, покрытой, казалось бы, миллиардами беспорядочно разбросанными и бессмысленными на первый взгляд татуировками. Только потом, лежа на полосатом пледе и невесомо, даже лениво, водя по голой коже, Томлинсон понимает, что компас так хорошо сочетается с кораблем, веревка с якорем, бабочка с «It Is What It Is», стрела с сердцем, а розы с кинжалом. Замечает, что у птиц не должно быть бровей и понимает, что это только самые видимые совпадения, которые уже и случайностями не кажутся. ~*~ Осенью стало сложнее. Прятаться в лесу от посторонних глаз было уже холодно, ведь дождь набатом бил по земле, по которой ходят ужасные, каким называл себя Луи, люди. Раньше Томлинсон и не замечал, как часто Крис был занят на работе, как часто уезжал в командировки или проводил переговоры с новыми иллюстраторами из Азии или Америки. Теперь же Луи хватался за каждую возможность, изображая горечь и понимание, когда муж сообщал о том, что ему снова придется провести три дня в другой стране. Кажется, такие дни для Томмо стали спасением, потому что он буквально чувствовал, как умирает без родственной души, если они не видятся больше дня. Это как наркотик – попробуешь однажды и уже не сможешь остановиться, а если нет очередной дозы, то у тебя начинается ломка, ты лезешь на стенку и бьешься головой об стол, лишь бы унять навязчивый голос в голове, твердящий лишь: «ещеещееще». Их с Гарри осень была полна тайными встречами в квартире Стайлса, где они каким-то образом разбивают люстру под потолком, вазу и, кажется, до конца расшатывают старый письменный стол, который вторит их стонам жалобным скрипом. Они, по-видимому, никогда не смогли бы насытиться друг другом, и это казалось им подарком небес, ведь каждый раз они могли узнавать тела друг друга заново, словно уже не знали наизусть каждую родинку. У Гарри было хорошо, и Томлинсон не упускал возможности насладиться уютной атмосферой, вдыхая запах цитрусов, когда Гарри вдруг решил, что у Луи слабый иммунитет и ему нужно больше витаминов, поэтому целый месяц, каждый день он кормил Томлинсона апельсинами. Стайлс называл их «les agrumes» с его ужасным акцентом, на что Томмо каждый раз умолял его прекратить так делать, выдавая своим любящим тоном, что ему это безумно нравится. Томлинсон растворялся в тихой музыке с какой-то пластинки, каких у Гарри целая стопка, пока его соулмейт делал ему массаж ступней, целуя подъем, потому, что Луи бежал к нему от метро. Нет, дождя на улице не было, да и пожара дома у Стайлса тоже. Он просто хотел увидеть Гарри. Как можно скорее. В ту же секунду. Поэтому сорвался на бег, замечая это только тогда, когда поцелуи прямо у порога квартиры приходилось прерывать, чтобы набрать в легкие воздуха, растраченного во время бега. ~*~ Если бы они были в одном из популярных среди «женщин постарше» романов, то все и дальше было бы прекрасно. Но это была реальная жизнь, где все не так, как нужно, чаще, чем мы этого хотели бы. Они не видятся целый месяц. Крис взял отпуск после очередной командировки и объявил об этом Луи с такой широкой улыбкой на лице, что тому пришлось постараться, чтобы улыбнуться в ответ и пробормотать что-то невнятное, выражающее, как было задумано, радость. Не то, чтобы Томмо не был рад тому, что муж взял отпуск и будет теперь рядом. Скорее, Луи был расстроен из-за того, что он сам не сможет быть рядом с Гарри. Томмо был счастлив с Крисом. Правда. Он не мог это отрицать, да и не хотел. Скорее всего, они бы были по-прежнему счастливы, если бы не внезапное появление соулмейта Луи. Томлинсон любил Криса, как должен был хороший муж и был любим в ответ. Для нового поколения соулмейты были лишь мифом, поэтому Томмо, как и все, искренне любил того, кто был рядом. Но появился Гарри и все, что было до этого момента, приобрело совершенно другое значение, а если быть точнее, то вообще растеряло его. Стайлс не сделал жизнь Луи лучше, потому что его жизнь была прекрасной и до его появления, но он показал, какой жизнь должна быть в принципе. Томмо не знал, как объяснить все, что произошло с ним, потому что это было подобно фейерверку на дне города, когда в один миг один маленький снаряд разрывается на десятки, сотни разноцветных огоньков, становясь таких размеров, что даже взглядом не охватить все это великолепие. Луи представлял это как новую, неизведанную его поколением ступень любви, которая не слабее или сильнее той, что есть между обычными людьми, а просто другая, такая, какую может показать только родственная душа. Томмо чувствовал себя избранным, когда думал о том, что в его время лишь единицы имеют возможность почувствовать то, что чувствует он. Хотя, смотря на то, как Гарри поливает фиалки на подоконнике в кухне и тихо, почти неслышно, кривляясь, поет припев «Don`t You Forget About Me», Луи кажется, что ни один человек за всю историю существования жизни не испытывал и не испытает такого счастья, как он. А еще Луи чувствует себя предателем. Он знал, что он предатель, но как он мог противостоять силе, которая появилась раньше, чем на земле родилась жизнь, силе, которая сотворила жизнь? Он был слишком слаб, чтобы сопротивляться своей природе. Наверное, Крис рассчитывал, что его отпуск будет, как первый месяц их супружеской жизни, когда они ни на шаг не отходили друг от друга, постоянно держась за руки, и целовались, словно это было тем, что сохраняло им жизнь. Но Томлинсон избегал физического контакта любыми способами, какими только мог, напоминая самому себе избалованную женушку, у которой постоянно болит голова. Но что он мог сделать в четырех стенах? Когда его буквально загнали в угол, грубо целуя и кусая плечо, не слыша просьб остановиться, он попытался уйти в себя, замкнуться и остаться в своем идеальном мире, с идеальным мужчиной, которым Крис не являлся для него уже давно. Единственное, о чем мечтал Томлинсон, так это о том, чтобы до встречи с Гарри следы этого грязного секса (который он упорно не хотел называть насилием) прошли. Кажется, муж начал что-то подозревать, но Луи уже даже не думал о том, чтобы прекратить видеться со Стайлсом. Как только Крис вернулся на работу, новый иллюстратор, которого ему все же удалось уговорить работать у себя, приехал в Лондон, и Крису нужно было показать ему город, Томмо, даже не дождавшись, пока за мужем закроется дверь, набрал номер Гарри. Это было так глупо, безумно, опасно и рискованно, но Луи не мог больше ждать, не мог больше ощущать на своих плечах тяжесть расстояния между ними, словно километры стали килограммами и свалились на него. Стайлс приехал к нему домой, и он впервые мог видеть, как живет Луи, но не стал рассматривать интерьер, декор и, уж тем более, не стал смотреть на фотографии в аккуратных рамках, потому что все в той квартире было пропитано Крисом. Гарри просто не хотел лишний раз ковырять свою рану, ведь он уже не был ребенком и знал, как можно уберечь себя от еще большей боли. Тогда впервые за все месяцы знакомства Луи попросил Гарри, чтобы тот трахнул его. Грубо, жестко, долго и так, чтобы выбить все воспоминания о сексе с мужем, чтобы стоны отражались от стен, чтобы следы их секса остались где-нибудь на стенах или на полу. Томлинсон не стал объяснять что и зачем, а просто расстегнул ремень Гарри и повернулся к нему спиной, опираясь о барную стойку на кухне. Не гигиенично, но Луи было настолько плевать, что он легко подался назад, буквально выпрашивая, чтобы его отымели. Он еще долго помнит, как тонкие пальцы сжимали его соски, скручивая и потирая между подушечками, что были все еще такими же нежными, как и в первую их встречу, как зубы впивались в его плечо, уже не заботясь о том, что муж может заметить отметины, как слух ласкали звонкие удары кожи о кожу, как стоны, такие яркие и громкие, что казалось, разобьются все бокалы в кухонных шкафчиках, бумерангом отлетали от стен, вибрацией отдаваясь ниже пояса. А после оргазма Луи уже не помнил ни того месяца разлуки, ни начала своего дня, ни того, где он и как туда попал. Он помнил только одно имя, поэтому повторял его до тех пор, пока не почувствовал, что все кусочки, на которые его разбило одиночество, соединяются и он становится, наконец, цельным: - Гарри… Что было дальше, Томмо не особо пытался запомнить. Наутро он помнил только теплые струи воды и ласковые руки, которые мыли его тело и волосы, закутывая после в пушистое полотенце и прощальный поцелуй в лоб. ~*~ В конце зимы Томлинсону пришлось работать за двоих, потому что его начальник заболел, а работы внезапно стало слишком много. Возможно, Луи не замечал этого, потому что его куратор делал большую часть всей работы, но он не слишком долго думал на эту тему, предпочитая как можно скорее закончить с реставрацией. Крис знал, что скоро выставка, а Луи остался совсем один в мастерской, поэтому ничего не говорил на то, что тот приходил домой за полночь и без сил падал на кровать, сразу же засыпая. Гарри тоже это знал, конечно же он знал, но он изголодался по родному лицу, телу, дыханию. Он пришел в музей, словно решил полюбоваться искусством, но потом незаметно свернул в служебное помещение и бродил по бесчисленным коридорам, пока не нашел дверь с табличкой «Реставрационная мастерская». Луи должен был удивиться, но он почувствовал присутствие Стайлса еще до того, как тот зашел в музей, поэтому на столе уже ничего не было, кроме него самого. Его рабочая, вся в пятнах, рубашка была наполовину расстегнута, соблазняя, упрашивая расстегнуть ее до конца и бросить куда-то к уже выполненным работам, чтобы насладиться видом обнаженного тела. Гарри быстро защелкнул облезший по краям замок и снял с себя пиджак, который душил его весь день. Как-то так получилось, что они поменялись ролями. Тогда, только в начале их…чего бы там ни было, Гарри нуждался в Луи, в его ласках, в его поцелуях, в нем всем, потому что он так долго ждал его, действительно веря в то, что родство душ – не просто сказка, которую бабушки рассказывают своим внукам на Рождество. Но теперь Томлинсону нужен был Гарри, потому что он устал от своей жизни, устал от мужа, устал лгать и прятаться. Он устал находиться вдали от Стайлса и теперь, когда ему удалось украсть у реальности пару часов близости, Томлинсон хотел чувствовать, что он любим, что он нужен, что он не один справляется со всем этим. Это было медленно, чувственно, так, как оба любят. Чтобы неторопливые толчки отдавали вибрацией в коленях, чтобы тихие стоны сцеловывали с губ, чтобы пальцы на ногах поджимались о того, как сильно не хочется отпускать этот момент, делая его чем-то, что было в прошлом. И в краске, каких-то растворах и масле были уже оба, но никто не жаловался, потому что Луи, с его блестящей в тусклом свете кожей казался каким-то неземным существом, а разноцветные полосы на груди и шее Стайлса, оставленные пальцами Томмо, делали глаза Гарри еще ярче. Казалось, так и должно быть. Кожа скользила о кожу и пахла чем-то, что напоминало лак, но этот запах не перебил сладкий до головокружения запах секса, когда они оба уже лежали на низком рабочем столе и глубоко, тяжело дышали, делая воздух в запертой комнате без окон еще горячее, таким, что обжигал легкие. Но через полчаса им пришлось разойтись по домам. Гарри – к себе, где его не ждало ничего, кроме тишины и тиканья часов. Луи – к себе, где его ждал лишь голос, вопросы которого заставляют снова врать и ненавидеть себя за это. Но это была их жизнь, и никто не хотел ничего менять, потому что Томмо в который раз убедился, что то, что происходит между родственными душами – хуже никотина, которым он пытается, в тайне от Гарри, затуманить свой разум в минуты слабости и отказаться от своего сойлмейта так же невозможно, как бросить курить. Нет бывших курильщиков. Есть только те, что ждут подходящего момента, чтобы сорваться. Связь родственных душ слишком сильна, чтобы, зайдя так далеко, пытаться ее разорвать. Луи бы приравнял подобные попытки самоубийству.