Я отрежу тебе...

      Я не видел, куда привёл меня Сехун. Перед глазами всё плыло, ноги не слушались, сердце готово было выскочить из груди. Что не скажешь о мелком: он был абсолютно спокоен. Какое-то копошение, и через секунду я уже лежал, а ещё через секунду почувствовал, как кровать у моих ног прогнулась от тяжести, и надо мной нависло тело Сехуна. Я выставил руки перед собой, чтобы скинуть его с себя, так как мне было очень жарко, но вместо этого мои ладони коснулись тёплой кожи на груди мелкого, и внезапно весь мой мир сфокусировался в одной точке: я, в расстегнутой рубашке, лежу под полуголым идеальным телом Сеха, а моя рука покоится на его обнаженной груди. Внизу всё сразу воспылало, и лишь тот факт, что я сейчас был не в силах его завалить, остановил меня от того, чтобы вставить в него.       Я перевёл взгляд с руки на его глаза, которые выжидающе смотрели на меня. Это как будто стало для меня рычагом: я резко притянул его к себе и яростно впился в губы, вложив в этот поцелуй всё то, что испытывал за последние месяцы. Мои пальцы сами побежали до его штанов, освобождая Сеха-младшего от заключения. Сехун не сопротивлялся. Даже наоборот, поворачивался так, чтобы мне было удобнее реализовать свои извращенные идеи, что я, собственно, и делал. Меня как будто держали на привязи всё это время, а сейчас я наконец мог делать всё, что пожелаю, а я желаю его. Всего. Сейчас. Или я просто умру…       Когда моё желание было на пике, и я всем видом умолял его вставить мне, Сехун закинул мои руки над головой и прошептал на ухо: — Мне войти? А ты будешь меня слушаться?       Я закивал головой ещё до того, как он закончил говорить. Мне плевать, что он там хочет, лишь бы его член был во мне. — Умница.       Щёлк. Потом второй. Он отпустил мои руки, но пошевелить ими я не мог: что-то холодное обвило мои запястья и вызывало дикую боль, когда я пытался освободиться. «Наручники?!»       Когда я только открыл рот, чтобы узнать, какого, собственно, черта, мне в рот затолкали что-то мягкое и заклеили скотчем. Более странно, чем в те минуты, я себя никогда не чувствовал: я был зол, испуган, и в сильном недоумении, но при этом желание быть выебанным этим парнем, как последняя шлюха, никуда не делось.       Через минуту мои ноги так же были привязаны к другой стороне кровати, причём так, чтобы я мог их согнуть в коленях. В этом месиве чувств я ещё пытался собрать мысли и придумать хоть что-нибудь, что бы прояснило ситуацию, или хотя бы объяснить, почему меня это возбуждает, чёрт возьми! — Не удобно? — он стоял спиной ко мне и что-то искал в шкафчике. — Ничего, скоро привыкнешь. Или, скорее, скоро тебе станет всё равно…       На последних словах он повернулся ко мне, и от того, что он держал в руках, глаза мои просто выпали из орбит. Это было… блять, что ЭТО?! Какой-то шланг с надувающимися «пузырями» и с вибрирующей головкой. Признаюсь, я не ангел, видел много игрушек для извращений, но ТАКОЕ…       Я был в таком шоке, что постепенно моё сознание стало проясняться, или просто действие того, что мне подсыпали, ослабло. В любом случае, я наконец понял, где я — это секс рум. И здесь было пиздец как темно: свет исходил только от двух слабых красных ламп в углах и пару аромосвечей. И ещё одно моё «просвещение» — я в полной заднице. Точнее, если я что-нибудь не придумаю, эта «задница» будет в моей заднице!       Я стал брыкаться во все стороны, насколько мне это позволяли оковы, и пытался издавать хоть какие звуки, хотя и понимал, что здесь на такое внимание никто не обратит, но попытаться стоит.       Шлёп!       И моё правое бедро как будто охватило адским огнём, а в глазах сразу выступили слезы. Больно. Очень больно! — Не дергайся! «Хрен я буду тебя слушаться, больной ублюдок!»       Хоть боль была невыносимой, я продолжил сопротивляться, и в следующую секунду хвост хлыста опалил мне живот. Мне показалось, что на секунду я умер. Эта боль ни в какое сравнение не шла с прошлой, слезы не выступили: моё тело просто сковала дикая боль.       Сехун резко вцепился в мой подбородок и опустился максимально близко к лицу, глядя в мои остеклевшие глаза, которые лишь немного скрывала маска (да, она до сих пор была на мне). — Эй, ты сам дал согласие быть паинькой, поэтому просто расслабься и…       Он не договорил. Его взгляд приковало что-то над моей головой. Сехун отпустил мой подбородок и дотронулся до руки, что была в наручниках над головой. — Что за хрень, — ругнулся он на английском.       Сехун резко вскочил с кровати, достал телефон и, включив фонарик, вновь потянулся к руке. Его лицо, и так белоснежное, стало ещё белее. Затем он направил яркий свет прямо мне в лицо, от чего я сразу зажмурился, а когда он немного отвел телефон, увидел на его лице одно выражение — ужас. Его руки безжизненно опустились, выронив телефон, а сам он медленно стал отходить назад, пока не уперся в стенку. Я окончательно охренел.       Минут десять он молча там стоял, просто глядя в одну точку, а затем достал ключи и отстегнул мне сначала ноги, потом руки и сразу отошёл, но не уходил. Я же не мог нормально двигаться из-за удара по животу. С большим трудом я немного приподнялся на спинке кровати и освободил рот от скотча и тряпок, но ничего не сказал. Я не знал, что говорить. Слишком много всего смешалось, чтобы выбрать что-то одно.       Так мы пробыли в тишине ещё какое-то время. Затем он кинул на кровать какую-то пробирку с порошком. Даже тогда я не посмотрел на него: сейчас я не хотел его видеть. — Это антидот. Раздели его на четыре части и пей раз в день. Периодически ты будешь возбуждаться, но к концу недели действие полностью исчезнет.       Его голос был до жути спокойным. Как же мне хотелось наорать. Не конкретно на него, а вообще, просто поорать, но я крепко сжал кулак и сдержал любые эмоции.       Через минуту он ушёл, не сказав больше ничего. Ни объяснив, что это, блять, было, ни банально извинившись. Просто взял рубашку и ушёл. — Сехун, ты…       Мои слова пустой комнате сорвали неконтролируемые слёзы, которые безостановочно текли под оркестр стонов из соседних комнат и сладкой вони свечей.