Пришло время прощаться

Утро выдалось хмурым и холодным. Тучи бродили по низкому небу, предвещая скорый дождь. Иван зябко кутался в пальто, не без некоторой доли страха думая о предстоящей встрече с Беларусью и Крымом. Наталья, конечно, простит его довольно быстро, если уже не простила, а вот Алекша… С ним все серьезней. На мгновение Россия ясно увидел перед собой смуглое лицо Крыма со спадающими на лоб темными волосами и блестящими черными глазами. «Только не предай меня», — часто говорил он, еще не до конца веря Ивану. В ответ на это Россия заверял Крым в том, что все будет хорошо. И что же? Нарушил свое слово, можно сказать, предал. Ах, если бы только было можно вернуться в прошлое и все исправить, но это невозможно, так что придется пожинать плоды собственного решения. Остается только верить, что все они смогут простить его. Верить, что они не отвернутся от него после всего пережитого. За всю дорогу до деревни Гилберт не сказал ни слова. Он шел, заложив руки в карманы куртки и хмурился, изредка поглядывал на Ивана. Это молчание, нарушаемое только пением птиц и хрустом ломающихся под ногами веток, угнетало, но заговорить сейчас отчего-то слишком тяжело. Иван даже не успел заметить, как они вышли из леса, вошли в деревню и подошли к аккуратному двухэтажному домику, обнесенному невысоким белым забором. — Так вот где вы остановились… — бесцветным голосом не то утвердительно, не то вопросительно сказал Иван. Волнение все больше охватывало его. Гилберт никак не отреагировал на его реплику, молча пройдя во двор, а затем и в дом. Брагинский немного постоял перед приоткрытой калиткой, а затем нерешительно последовал за Байльшмидтом. Он оказался абсолютно не готов к тому, чтобы встретиться с теми, кого бросил. С Натальей Иван столкнулся в небольшом коридоре. Лицо девушки озарила дрожащая, неуверенная улыбка. Она, будто не веря в реальность происходящего, провела горячей, чуть влажной ладонью по холодной щеке Ивана, а потом порывисто обняла его. Брагинский обнял ее в ответ и чуть прикрыл глаза. От сердца немного отлегло. Но ненадолго. Откуда-то из глубины дома в коридор вышел Крым. Ему все еще было нехорошо, поэтому на всякий случай Алекша придерживался рукой за стену. Волосы его спутаны и растрепаны, глаза мутны, а лицо горело нездоровым румянцем. Увидев Ивана, Крым встрепенулся и пришел в себя. Взгляд его стал ясным и холодным. Алекша выпрямился и, скрестив руки на груди, нахмурился. Иван отстранил сестру и сделал несколько шагов по направлению к юноше. — Алекша, — тихо позвал экс-Россия, но не знал, что говорить дальше. — Доволен? — сухо отозвался Крым, держа спину неестественно прямо. — Отдохнул? — Послушай… если бы я знал, что все так выйдет… — начал было Иван, но Алекша перебил его: — Ничего не хочу слышать. Предатель! — выпалил он, теряя последние капли самообладания. Черные глаза блестели от подступивших слез. — Алекша… — растеряно позвал Иван и опустил руку на его плечо. — Не прикасайся ко мне, — со злостью в голосе и глазах процедил Крым и, сбросив с плеча руку Брагинского, ушел в комнату. — Сейчас с ним бесполезно говорить, — произнес Гилберт. — Пока оставь его в покое. — Но… — Иван хотел было пойти за юношей, но Наталья остановила его, ухватив за рукав пальто: — Стой. Хозяйка этого дома спит очень крепко, но если вы продолжите выяснять отношения, то она, скорее всего, проснется. А ты ведь не хочешь впутывать людей во все это? Хмурые, усталые лица были у немногих собравшихся, ведь прибыли только те, кто еще мог передвигаться. Они раздражены, разгневаны и ждут объяснений. Только вот вопрос: как объяснить причины произошедшего и при этом никого не обвинить? Сложно, конечно, но отмалчиваться нельзя. Иван поднимается со своего места, чтобы каждый присутствующий мог его видеть и не слишком уверенно начинает свою речь: — Я понимаю ваш гнев и ваше недовольство, но все же надеюсь, что вы позволите мне объясниться. Да, сейчас я осознаю, что не должен был так поступать, что должен был подумать о возможных последствиях. Но тогда душевное состояние мое было таково, что я не мог увидеть иного решения. И само собой разумеется, что если бы в тот день я знал, что после моего отречения все вы начнете страдать, я бы ни за что не пошел на это. Я действительно считал, что всем вам будет лучше, если я уйду. Я хотел, чтобы всем стало хорошо… Но сделанного не воротишь, поэтому надеюсь на то, что вы сможете простить меня. Простить и принять, когда я найду способ снова стать Россией. Возможно, тогда я смогу загладить свою вину. За то время, что он вместе с Калининградом, Беларусью и Крымом возвращался в Москву, Иван много думал о той минуте, когда будет просить прощения у тех, кого так часто любил называть семьей. Он пытался подбирать слова, представить реакцию… Тогда, в автобусе, когда он глядел на однотипные пейзажи за окном, все казалось таким простым и понятным, но сейчас… Сейчас ладони его потели, сердце колотилось где-то в горле, а в мозгу птицей билась мысль о том, что и всех слов, что он может сказать, недостаточно… Отыскав среди собравшихся Гилберта, Иван смотрел только на него, желая видеть малейшие изменения в выражении его лица, но Великий сохранял спокойствие, внешне не выдавая своих эмоций. Лишь когда Брагинский замолчал и уже собрался сесть, Бальшмидт нахмурился и со вздохом поднялся, видимо, тоже желая что-то сказать. — Я уже говорил, за что ненавижу тебя, — начал он, глядя только на Ивана, который остался стоять. — Ты все и всегда пытаешься сделать один, как будто забывая о том, что мы рядом, что мы тоже можем тебе помочь. Тогда, говоря об этом, я думал, что объяснил все достаточно ясно, но сейчас ты снова совершаешь эту же ошибку. Ты снова хочешь справиться со всем один, даже не думая о том, что кто-то, может быть, хочет тебе помочь. — Но кто же сейчас… — Брагинский хотел спросить, кто же сейчас захочет ему помогать, но Бальшмидт перебил его: — Я, например. — взгляд его был твердым, уверенным, а тон не терпящим возражений. — Я тоже, — подала голос Наталья, также поднимаясь со стула. — Начальство мое, конечно, будет недовольно, но я хочу лично убедиться в том, что ты к нам вернешься. В помещении повисла тишина, нарушаемая перешептываниями присутствующих. Иван улыбнулся. Кажется, все не так уж и плохо. Вдруг раздался скрип отодвигающегося стула, и поднялся тот, от кого Брагинский не только помощи, но и доброго слова в ближайшее время не ждал — Крым. — Не то чтобы я тебя простил, но… Чем быстрее мы снова сделаем тебя Россией, тем быстрее другие поправятся. Так что я тоже буду помогать. — Спасибо, Алекша, — Иван улыбнулся. — Сказал же, что еще не простил! — повысил голос Крым и с грохотом сел на свое место. Из желающих достаточно быстро собрали команду, задачей которой было постараться найти действенный способ превращения Ивана обратно в Россию. А поскольку сделать это нужно как можно быстрее, то многие из предложенных идей были либо трудно выполнимыми, либо вообще нереальными. Но выход из ситуации необходимо найти, поэтому, отчаявшись, Крым предложил: — А может, тебе просто написать, что ты хочешь снова стать воплощением и все? — Не думаю, что сработает, но попробовать надо, — ответил Иван, придвигая к себе лист бумаги и карандаш. «Я, Иван Брагинский, осознал свою ошибку и желаю снова стать Россией», — быстро написал он, не слишком задумываясь о формулировке. Прошло минут пять, но никаких изменений в себе Иван не чувствовал. — Не сработало… — проговорил он, разочаровано глядя на листок. — Тогда нужно искать дальше, — сказал Гилберт, направляясь к выходу. Иван придвинул к себе одну из книг, которые принесла Наталья, и собрался было поискать в ней способ, как же ему стать-таки собой, но неожиданно ощутил боль, которая, едва появившись, быстро распространилась по всему телу и стала едва выносимой. На лбу Ивана выступил холодный пот, он сжал зубы и впился ногтями в столешницу, лишь бы только сдержать подступивший крик. Именно в это время в комнату вернулся Гилберт, разумеется, моментально заметивший искаженное страданием лицо Брагинского. — Похоже, что все-таки сработало, — усмехнулся Бальшмидт, скрывая волнение. — Может, тебе стоит орать? Говорят, так легче переносить боль. Надо признать, что и от занозы в одном месте бывает польза. — Теперь уже почти не больно… — прошептал Иван, переводя дыхание и откидываясь на спинку кресла. — Только очень жарко. Кажется, я понимаю, что с вами все это время происходило. — Ну-ну, — вновь усмехнулся Бальшмидт, прозрачно намекая, что им было еще хуже. — Однако все же непонятно, как мы поймем, стал ты Россией или нет? — Это просто, — сказал Брагинский, с трудом вставая и подходя к окну. — Раньше я знал все про всех своих граждан. А после отречения только несколько часов спустя заметил, что лишился этой способности. Сейчас же я могу точно сказать, что та дама в черной шляпе идет на автобусную остановку. И что поедет она в больницу к своей дочери, которая вчера заработала открытый перелом. — Да, когда я еще звался Пруссией, то просто не представлял, куда деться от этих знаний… Я рад, что ты вернулся. Солнце медленно и лениво скрывалось за кронами высоких деревьев, даря земле последние теплые лучи. Из старой избы, дверь в которую широко распахнута, то и дело доносились обрывки веселых разговоров, смех и звон посуды. Иван сидел на ступенях крыльца и задумчиво щурился на заходящее солнце. Все же он и представить не мог, что эта история окончится хорошо, и что он снова станет Россией. Однако… — Эй, братец, — окликнула его вышедшая из избы Беларусь. — Может, вернешься к нам? — А? Да, сейчас иду, — отозвался Иван, но вставать со ступеней не поспешил. — Ну как знаешь, — Наталья улыбнулась. — Я отложу для тебя мясо, а то Краснодарский край сам все съест и с тобой не поделится. — Хорошо. Передай ему, чтоб не очень увлекался, — сказал Россия и проводил взглядом уходящую в дом сестру. — А, блудный сын вернулся, — беззлобно усмехаясь, произнес Сибирь, глядя на вошедшего в избу Ивана, который при этих словах досадливо поморщился. — Я же уже просил прощения за все случившееся. И вы все сказали, что прощаете, так почему же… — Тише, — примирительно поднял руки Сибирь. — Я же шучу. Просто шучу. Россия со вздохом сел за стол и придвинул к себе тарелку с двумя кусками еще теплого мяса. Пусть то, что сказал Сибирь, и было не очень удачной шуткой, оно все же задевало за живое, заставляя в который уже раз мысленно пережить все, что довелось пережить регионам и ощутить себя настоящей мразью. Как только солнце скрылось за горизонтом и стало слишком темно, чтобы находиться на улице, все, собравшись у печки, смотрели на огонь и разговаривали. Домовой, наконец передумавший прятаться, горячо спорил с Сибирью о природе и о том, как человек на нее влияет. Довольно часто в процессе спора домовой злился и нервно расхаживал по столу, сметая крошки длинной бородой. Беларусь заваривала для всех чай, а Вологодская область делала бутерброды с маслом. В избе царила та приятная, семейная атмосфера, которую Россия так давно мечтал ощутить. Именно сейчас он получал от происходящего удовольствие и искренне хотел когда-нибудь повторить этот вечер. Только сидевший в стороне Крым явно выпадал из общего веселья. Заметив это, Иван подошел к нему и сел рядом. — Тебе грустно? — спросил он, участливо глядя на Алекшу. — Нет, совсем нет, — юноша улыбнулся, словно в подтверждение своих слов, но улыбка вышла не совсем искренней. — Просто думаю кое о чем. — Поделишься? Мне интересно. — Ну… Я думал, что было бы хорошо, если бы люди могли понимать то, что творится в голове у их близких. Тогда можно было бы избежать многих неприятных ситуаций. Это звучит глупо? — Нет, что ты! Только, может, тебе не нужно так сильно задумываться об этом? В конце концов, понять близкого человека можно, если уделять ему больше времени. — Может, ты и прав… — Надеюсь, ты не винишь себя в том, что произошло? — Россия встревоженно взглянул на Крым. — Отчасти. Я ведь много времени проводил с тобой, но не сумел понять тебя до конца, — отвечал юноша, и лицо его стало печальным. — Брось! — Россия махнул рукой. — Уж в чем-чем, а в этом нет твоей вины. Жучка, которую они взяли с собой в это короткое путешествие, подошла к Крыму и положила голову ему на колени. — Смотри, она просит тебя не грустить, — улыбнувшись, сказал Иван, гладя собаку. За то время, что пожила с Россией, Жучка заметно изменилась: исчезла худоба, и шерсть заблестела. — Хорошо, не буду, — Крым с улыбкой почесал собаку за ухом.   — А это ничего, что мы останемся? — спросила Наталья, закрывая дверь избы. Стало уже совсем темно, лес наполнился пугающими звуками, деревья выглядели, словно сплошная черная стена. — Ничего, — беспечно ответил Иван, подбрасывая дров в огонь. — Теперь, когда воскресенье стало для меня выходным днем, я хочу расслабиться на полную. Ну куда мы сейчас можем ехать? Особенно по такой дороге? — Тут ты прав, — подал голос Краснодарский край, широко улыбаясь. — Работа от тебя никуда не денется. Да, — протянул он, откидываясь на спинку стула и прикрывая глаза. —  Предложение Сибири о введении для тебя выходного дня определенно дельное. — Остаетесь? — спросил домовой, появляясь из темного угла. — Как бы мне вас разместить поудобнее?.. — нахмурив густые седые брови, вопросительно произнес дух, ни к кому не обращаясь. Он быстро, по-хозяйски, обошел всю избу и снова куда-то исчез. Краем глаза Иван заметил, что Гилберт, накинув куртку, вышел из избы. «Наверно, покурить», — подумал Россия и поспешил вслед за ним. Брагинский уже довольно давно чувствовал, что нужно бы поговорить с Байльшмидтом по душам, но все как-то не получалось из-за большого объема работы, что накопилась за время его отсутствия, а сейчас как раз подвернулся такой удобный случай. Гилберт стоял, прислонившись спиной к стволу старой березы и курил. Лица было не рассмотреть из-за наступившей темноты. — Не помешаю? — спросил Иван, подходя ближе и глядя на красный огонек зажжённой сигареты. — Нет, — спокойным, несколько равнодушным голосом отозвался Калининград, выдыхая дым. — Чего-то хотел? — Да… — протянул Россия, подбирая слова. — Ты помнишь самый конец моего письма? — Как такое забудешь? — с беззлобной усмешкой в голосе ответил он. — Не каждый день в любви признаются. — Так вот, я хотел спросить… — Иван сделал паузу. — Это взаимно? Вместо ответа Гилберт снова сделал затяжку и медленно выдохнул сизый дым. — Сложно вот так сразу ответить. Единственное, что я могу сказать точно, что я тебя не ненавижу. Мне… приятно быть рядом с тобой и, — тут Бальшмидт затушил сигарету и понизил голос до шепота. — Я не хочу, чтобы ты снова куда-то исчез. Для меня это довольно странно, поэтому не хочу торопиться. Но, думаю, попытаться ты вполне можешь. Я даже готов дать тебе шанс, — тут Калининград снова заговорил в полный голос, даже коротко рассмеялся. — Вот значит как, — обиженно протянул Россия и собрался уйти обратно в избу, поскольку уже заметно похолодало. Однако он не успел сделать и шага по направлению к жилищу, потому что Гилберт неожиданно схватил его за рукав пальто: — Я готов… только ты больше никуда не исчезай, ладно?.. Иван обернулся и, взяв Гилберта за руку, сказал с теплотой в голосе: — Больше никуда, обещаю.