Уйти, что бы вернуться...

«Я, наверное, умерла и попала в ад. Всё это просто не может быть правдой. Слишком жестоко, даже для меня. А ведь я думала, что многое пережила в этой жизни… Но эта дурацкая, мерзкая бумажка… Я не верю. Господи, я не хочу в это верить!» Катя сидела прямо на холодном полу в кабнета призидента обхватив колени руками, и задыхалась от накатившей физической боли. Казалось, под дых ударили со всего размаху, выбив из лёгких остатки воздуха. Стены привычного кабинета, ставшего за эти месяцы родным, теперь давили, сужались, превращаясь в камеру пыток. Её обманули. Жестоко, цинично, расчётливо. Растоптали всё то чистое и светлое, что она так бережно хранила в сердце. «Ты — дура, Пушкарёва! Круглая, наивная дура! — без умолку твердил трезвый, холодный разум, издевательски насмехаясь над разбитыми иллюзиями. — Как ты могла хоть на минуту поверить, что такой мужчина, как он, способен тебя полюбить? По-настоящему полюбить?!» Но израненное сердце всё ещё отчаянно цеплялось за крошечную, умирающую надежду. За его улыбки, за нежные прикосновения, за шёпот в темноте автомобиля. — Это всё неправда… Я не верю… Андрей не мог, — прерывистым, сухим шёпотом бормотала Катя, поправляя сползшие набок нелепые очки, стёкла которых мгновенно затуманились от слёз. — Но откуда тогда Малиновскому знать такие подробности? Значит, это правда. Каждое слово — правда. Этот вердикт прозвучал в её голове как смертный приговор. Времени на слёзы не было — в кабинете в любой момент могли появиться члены «Женсовета» ведомые любопыством, или, что ещё хуже, сам Жданов. Катя заставила себя подняться с пола. Ноги дрожали и плохо слушались. Дрожащими пальцами она аккуратно, стараясь не помять, собрала обратно в пакет зловещую «Инструкцию» и вложенные в него «подарки». Каждый предмет обжигал пальцы. Прежде чем запечатать пакет, она подошла к ксероксу. Зачем? Она и сама не знала. Катя помнила каждое написанное Малиновским слово, они уже выжглись на сетчатке её глаз, но внутри проснулся холодный, защитный инстинкт прагратика — сохранить копию документа. Зафиксировать уликy. Спрятав копию в свою безразмерную сумку, она вернула оригинал на место. В этот момент дверь кабинета тихо скрипнула. Катя вздрогнула, поспешно отворачиваясь, чтобы смахнуть остатки слёз, и нацепила на лицо привычную маску исполнительного секретаря. В кабинет вошла Алина Кабаева — элегантная, яркая, сияющая той уверенностью, которой Кате всегда так не хватало. — Здравствуйте, я к Андрею Жданову. Он назначил мне встречу на это время. — Добрый день, — Катя обернулась. Голос прозвучал на удивление ровно, хотя внутри всё клокотало от боли. — Вы, должно быть, Алина? Андрей Павлович предупреждал, что вы зайдёте. Я Катя, его личный секретарь. — Очень приятно, Катя, — Алина тепло улыбнулась, но её внимательный взгляд тут же уловил, как сильно дёрнулась девушка при упоминании имени Жданова. Заплаканные глаза и мертвенная бледность лица тоже не укрылись от гостьи, но она деликатно промолчала. — Я так понимаю, самого Андрея на месте нет? — Нет, его нет. Он уехал по… срочным делам, — в голосе Кати проскользнул такой леденящий холод, какого от неё никто никогда не слышал. Если бы взглядом можно было убивать, от Андрея Павловича сейчас остался бы только пепел. — Что ж, жаль. У меня, к сожалению, тоже очень мало времени, ждать я его не смогу, — Алина сделала шаг назад, собираясь уходить, но остановилась. Женская интуиция кричала, что этой странной девушке в очках сейчас очень плохо. — Кать, простите за нескромный вопрос… У Вас всё в порядке? Вы бледная какая-то. Вас кто-то обидел? Катя горько усмехнулась. Скрывать очевидное не было сил. — Кто только меня не обидел, Алина… — тихо, но твёрдо произнесла она, глядя куда-то сквозь собеседницу. — Но ничего. Земля круглая. Алина понимающе вздохнула. Ей не нужно было объяснять, что скрывается за этими словами. Мир крупного бизнеса и красивых мужчин бывал слишком жестоким к тем, кто не умел носить броню. — Правильно, Катя. Обиды прощать нельзя, — мягко, но уверенно сказала Алина, сделав шаг навстречу. — Но и озлобляться на весь мир тоже нельзя, Катюш. Жизнь — она мудрая, она сама всё по местам расставит. И поверь моему опыту: обидчик всегда, рано или поздно, платит по своим счетам. Абсолютно всегда. — Спасибо, Алина. Вы очень добрая. — Я просто женщина, Катюш, — грустно улыбнулась Алина. — И прекрасно знаю, как сильно и подло мужчина может сделать больно. Но мы ведь тоже не лыком шиты, правда? Прорвёмся. В ответ на эти искренние слова на лице Кати впервые за этот кошмарный день появилась слабая, но настоящая, какая-то детская улыбка. Это была солидарность двух женщин, пусть и из совершенно разных миров. Когда Алина ушла, Катя осталась одна в тишине. Минутная слабость прошла, уступив место звенящей, опустошающей решимости. Она взяла злополучный пакет Жданова, вышла в приемную и пошла к столу Шурочки. — Шура, — Катя положила пакет перед секретаршей. — Передай это лично в руки Жданову, когда он вернётся. И ещё… Ты мне этот пакет сегодня не отдавала. Ясно? Шурочка, которая до этого увлечённо что-то печатала, уставилась на пакет, а затем перевела любопытный взгляд на Катю. Женсоветовский радар на тайны сработал мгновенно. — Кать, а что там? От кого это? — Не знаю, — соврала Катя, даже не моргнув глазом. — И знать не хочу. Шура, ты меня поняла? Никакого пакета я не получала. Строгий, непривычно властный тон Кати заставил Шурочку подобраться. Она поняла, что расспросы сейчас неуместны. — Да, Катюш, конечно. Я поняла. Ты его в глаза не видела. — Спасибо, — Катя натянуто, одними губами улыбнулась, чувствуя, как маска спокойствия начинает трещать по швам. Ей нужно было срочно остаться одной, зарыться в цифры, в отчёты — куда угодно, лишь бы не думать. — Ладно, пойду работать. А то дел слишком много, а времени осталось мало… Очень мало. Катя быстро развернулась и почти побежала в свою каморку, оставив Шурочку в полном замешательстве. Секретарша покрутила в руках плотный розовый пакет, задумчиво посмотрела на закрытую дверь за Катей и тихо спросила сама себя: — А почему это времени мало?