Почти идеальная ложь

Счётчик Наташи Романофф неумолимо катится к тридцати. Баки Барнсу уже никогда не исполнится двадцать восемь. Вспоминать больно. Если что-то Наташа и не умеет делать, то это — рыться в собственной памяти. Такие мысли тянутся жвачкой, бесконечными нитями, только тёмными, омерзительно липкими, как паутина. Наташа Романофф носит в себе могилу, где под слоем наваленных плит прячет прошлую жизнь, что и жизнью назвать нельзя. Наташа не пытается отмолить собственные грехи — бесполезно, старается смотреть впёред, по сторонам, куда угодно, лишь бы не внутрь. Когда алый дурман выворачивает кладбище воспоминаний наизнанку, заполняя душу животным страхом, счётчик начинает бесстрастно крутить обороты. Двенадцатилетняя Наташа Романова, размазывая слёзы по щекам, держится за сведённую намертво ногу, скрючившись в душевой кабинке на холодном и мокром полу. Она ненавидит сейчас, до дрожи ненавидит все иностранные языки вместе взятые, ненавидит зал с зеркальными стенами и высоким потолком, где торчит большую часть дня, пока пальцы, кажется, не превратятся в костную крошку, распорядительницу с её высокой причёской и занудной речью готова ударить — та снова повторяет, что выбор невелик, по сути, колония или детдом. А тут из вас, мол, сделают людей, героинь, как те накрашенные, стройные красавицы, которые недавно укладывали по трое солдат за пару минут, даже не растрепав причёсок. Наташа жмурится, всхлипывает, закусив губу, и отчаянно хочет исчезнуть, хочет даже в детдом, ведь где-то внутри всё ещё трепещет тоскливая, выстраданная картинка настоящей, счастливой семьи, которая могла быть и у неё, будь Романова повезучей. Но кому она нужна? Кому нужна малолетняя воровка, Романова? — голосом мадам Беловой раз за разом возвращает одну и ту же пощёчину память. Оборот. Ей шестнадцать. Стойки, растяжки, щелчки пистолетных пружин и рамок, скользящая смазка на пальцах, въедающаяся в кожу, и бесконечный счёт секунд. Неудовлетворительно. Неудовлетворительно. Ещё раз — пока не затрясутся руки, пока злость не смочит ресницы и не начнёт дрожать нижняя губа. Неудовлетворительно, Романова, сотню раз уже бы убили. Какая от тебя польза для страны, которая вас кормит и растит, Романова, скажи на милость? Стране нужна ваша помощь, и помощь нужно уметь оказать по-разному — худая, жеманная преподавательница бесстрастно рассказывает им про особенности строения женского и мужского тела, про поведение разных полов, а дальше обыденно говорит про такие вещи, от которых алеют щёки и полыхают кровью уши. Ученицам всего по шестнадцать, у них через одну нелепо-острые коленки, сыпь на лбу и только недавно ставшие тесноватыми в груди майки, и Наташе обжигающе стыдно слушать про всё это, но ответ, как и прежде, один — достойный агент должен обладать различными навыками. Больно. Мерзко. Красный туман просачивается всё глубже, ощупывает особое, не похожее на другие воспоминание медленно и вдумчиво. Всё потому, что на следующий день после того, как Романовой исполнится семнадцать, серость тренировок академии впервые за много дней озаряет нечто новое. Свежее лицо называют Солдатом, профессионалом, призванным поделиться с будущими агентами мастерством. Наташе кажется, что Солдату абсолютно всё равно, как его там называют. Он не издаёт ни звука, не шевелится и даже не смотрит по сторонам. Солдат нестриженый, высокий, подтянутый и очень суровый. Только вот почему-то у него совсем детские губы и впадинка на подбородке, будто пальцем чьим-то продавленная… Наташа помнит всё это яснее ясного, вырезанным снимком зачем-то хранит в трясине воспоминаний первую встречу с Солдатом. Может быть, потому, что этот человек, несмотря на своё задание, учил её не только убивать. Она не сразу обнаруживает, что у него только одна живая рука, запутавшись в захватах и блоках — не своих, ему хватает тридцати секунд на то, чтоб обезвредить Романову. Разгорячённое тело жжёт холодный металл. Наташе страшно. Страшно за провал хвалёной подготовки, за такой быстрый проигрыш — она знает, как здесь отсеивают учениц. Романова не плачет — нет сил, не молится — давно уже стыдно, просто неотрывно следит, как Солдат расправляется с девочками, и кусает бескровные губы, глядя на мадам Белову. Та выглядит спокойной — впрочем, она-то спокойна всегда. Гость что-то говорит распорядительнице, и Наташа замирает, уловив краем уха свою фамилию. Романова почти прощается с жизнью, когда выясняется, что речь идёт всего лишь о дополнительном спарринге. Солдат провожает Белову ничего не выражающим взглядом, а потом возвращает его к притихшей Наташе. — Ты пытаешься вывернуться сразу же, — кажется, слова даются ему с трудом, и от них веет…чужеродностью, — Так ты рискуешь собственной шеей, — странный голос. Но слушать пришлого верзилу оказывается куда приятней, чем мадам. Только вот верзила приходит редко, очень редко, и совершенно её не помнит. Наташе почему-то обидно. Конечно, их в академии полно, поди разберись, но вот обидно, и всё тут. В конце концов, ей всего лишь семнадцать лет. Алая дымка разочарованно разжимает тиски. Года спустя, когда Наташа, отползая на грани потери сознания от грозящей рвануть машины, вжимая холодеющую ладонь в развороченный бок, глядит на исчезающий в белом мареве силуэт, давняя обида шевелится где-то в глубине той негласной могилы. Когда Стив, не веря, шепчет странное имя, подходящее скорее для таксы, а не для человека, Наташа дёргает прицел вверх — черноволосую голову Солдата не разносит, достаётся стоящему сзади автомобилю. Ей хватает своих тайн, но досье, выуженное всеми правдами и неправдами по каналам старых связей, Наташа читает очень внимательно. Джеймс Бьюкенен «Баки» Барнс. С выцветшего прямоугольника на неё смотрит улыбчивый, до странности светлый какой-то и даже похожий на Стива молодой сержант. К горлу катится ком, и Наташа закрывает обложку, гася взгляд юного Барнса в архивной пыли. Вспоминать больно, и это чистейшая правда. Наташа глядит на изморозь, паутинкой стянувшую толстое стекло. Под ним, тем не менее, всё отлично видно. Детские губы, продавленная чьи-то пальцем впадинка. Но это не Солдат. У человека внутри не надломлены страдальчески брови, не сведены злостью скулы. Лицо из прошлого — и одновременно не оно. «Ты сможешь многое, если захочешь, Романова». Больно. Но было бы ложью сказать, что своё прошлое Наташа предпочтёт забыть.