Почти идеальная ложь

Ваканду заливает второй день. За стенами госпиталя — одно сплошное невнятное пятно, в котором бесполезно пытаться уловить границу неба и леса. Стив смотрит на серо-зелёное марево и уже не пытается спать, бродит по тихим светлым коридорам, пока позволяет не успевшее толком восстановиться тело, не обращая внимания на ежеминутные его протесты — или, скорее, пытаясь в них потеряться. Баки уснул. Так и не выгнав из взгляда затравленного когда-то зверя, молча, безропотно проводил глазами катетер в руках улыбчивой девушки и провалился в сон. Стивен верит ТʼЧалле, потому что больше ему ничего не остаётся, но из палаты друга выходит только минут через двадцать, всё это время слушая писк приборов и тревожно всматриваясь в усталое исцарапанное лицо. Баки спокойно спит. Тогда Стив тяжело поднимается и выходит играть в гляделки с зеркальным стеклом, щедро омываемым с той стороны хлёстким, мощным потоком. Отражение, разумеется, возвращает ему с лихвой беспомощность и вину. Стивен Роджерс теперь ведь — сплошной неоплатный долг. Сердце стучит рвано, нервно, мысли молотят по самым больным местам: Шэрон, рискнувшая репутацией и свободой; Сэм, Клинт, Ванда, Скотт, оставшиеся в Лейпциге, закрывшие собой отступление; наконец, что самое неожиданное, ТʼЧалла. Увидев неподвижную фигуру, Роджерс, стиснув зубы и слушая хриплое дыхание рядом, решил тогда просто умереть первым. Кто знал, что король решил иначе? «Где Старк?» — голос глух и спокоен. Выследил. Стивен, облизнув губы по запёкшейся корке, лихорадочно копит остатки сил. По какой причине Пантера решил не добивать противников сразу же, ему не ясно, но если позволяет тянуть время, почему нет: «Остался внутри». И, кажется, внутри крови от растерзанной совести больше — так режут собственные слова. Баки шумно, с присвистом выдыхает, вскидывает на соперника мутный взгляд, и Стив оттесняет друга плечом, заслонив собой от короля, с которого не сводит глаз. «Он жив?» — тишину взрезает очередной вопрос, и в плавном движении становится ясно: на пальцах нет когтей. Что он задумал? «Жив, костюм…частично выведен из строя», — остаётся неотрывно следить за противником, не поддаваться неуместному теперь чувству обжигающей вины, только чтоб в итоге заметить, как Пантера видимо расслабит плечи, развернётся и уронит в тишину негромкими словами их спасение. …или очередное бегство. Дождь по-прежнему лупит в окно, и по-прежнему презрительно смотрит в ответ отражение. Стив закрывает глаза, сдаваясь своей бессоннице, терзающим, жалящим поминутно роем ошалелых ос мыслям. Благодаря нестихающей, пронырливой прессе, докопавшейся до правительственных тайн, но куда вероятнее, что с подачи источников в этом же самом правительстве, он знает, где находятся его друзья. Подводный бронированный бастион. И — зелень Ваканды с той стороны стекла. Грудь сдавливает тисками, но не от треснутых ребёр: даже если бы бросился вплавь, ничего бы сделать не смог. Ничего. — Ты думаешь о тех, кого оставил в аэропорту, — к тому, что ТʼЧалла подходит бесшумно, привыкнуть никак не удаётся. Роджерс не отвечает — король сам всё видит, только озвучивает мысли, вот и вся разница. Вина. Беспомощность. — Если бы я был на твоём месте, наверное, начал бы с поиска верных людей, — Роджерс переводит взгляд на ТʼЧаллу следом за ровным, спокойным тоном, потому что кому, как не королю, знать, что верный ему человек избит, подавлен и сам себе верит меньше, чем кому бы то ни было? — Верные мне люди и так расплачиваются за это в подводной тюрьме, — как он ни старается, голос к концу фразы дрожит и комкает паузу. — Не все, — загадочно роняет ТʼЧалла. Дыхание сбивается. Он указывает на то, что больнее всего вспоминать. Кого больнее всего вспоминать. Там Старк, конечно же, Тони, перед которым не оправдаться, не искупить вину. И ещё там Наташа. Наташа. Роджерс впивается в ТʼЧаллу взглядом, силясь прочесть хоть что-либо на невозмутимом лице короля — для Пантеры она предатель, как ни крути, как ни меняй местами фигуры, перебежчик, двойной агент. Как и для Старка. Романофф растворилась, исчезла, и, пожалуй, тишина с этого направления — единственное, что хоть как-то разбавляет Стиву существование. Теперь он слышит, как колотится сердце, чувствует липкую, зарождающуюся холодком где-то в глубине тревогу. ТʼЧалла её обнаружил? Зачем? — Старк не проявляет активности. Словно даёт фору. Но не стоит полагаться на бездействие тех, что ищут мисс Романофф, — ему кажется или в невозмутимом голосе действительно сквозит уважение? — Если бы я был на твоём месте, я бы заручился её поддержкой. Стив смотрит на лист, лежащий на ладони короля, и цифры прыгают в глазах. — Зачем Вы это делаете? — слова почему-то трудно протолкнуть через сухое горло. — Наследие моей страны многим не даёт покоя, Капитан, — ТʼЧалла не скрывается за намёками, не увиливает и не темнит, — Твоих друзей держат в клетках, словно диких зверей, но я хочу верить, что нам удастся и вызволить их, и не дать бесчестным дельцам завладеть богатством, веками оберегаемым народом Ваканды. Справедливо. Глядя вслед королю, Стив впервые за долгое, кажущееся таким долгим время чувствует, как когти вины и беспомощности, с которыми он уже сроднился, ослабляют хватку. По дороге в палату листок жжёт руку, и, кажется, номер успевает намертво въесться в память ещё до того, как проснувшийся сенсор замигает осветившимся экраном. «Привет, это Пэт Симмонс», — жизнерадостно щебечет автоответчик совершенно, разумеется, незнакомым голосом, — «Если Вы это слышите, значит, у меня, скорее всего, опять завал на работе, и я не могу Вам сейчас ответить. Оставьте своё сообщение после сигнала, и хорошего Вам дня! Чао!» Стив бездумно глядит на мятый листок, на спящего Баки через толстую стеклянную стену, а потом в ухе пищит тот самый короткий сигнал. — Здравствуй, Пэт, — каждое слово будто чужого голоса падает камнем, тяжёлым и беспокойным, — Я понимаю, у тебя сейчас много дел, и на работе, скорее всего, не дают покоя, но… Если вдруг найдётся свободная минутка, набери. Я был бы…очень рад тебя снова услышать. Гудки отдаются эхом в опустевшей голове. "Рад" - почти правдивое, почти верное, но не то слово. Не то. В собственной палате снова становится тесно. Он снова идёт навстречу ливню, молотящему по серому стеклу. Через пять минут в кармане брюк заворочается давно и, казалось, навечно онемевший телефон. — Стив?..