Вдохновение в тебе

Избегать Сонмина было даже труднее, чем в первый день, потому как при вынужденных коротких встречах на Кю теперь наваливалось еще больше чертовски сложных чувств. Парню ни на минуту не удавалось избавиться от ощущения, будто давно развороченный мир, только начав помалу принимать нормальные очертания, просто рухнул в зияющую бездну. И во всем этом больше всего раздражало то, что Кюхен не мог даже самому себе объяснить причину внутреннего хаоса. Он не видел Мина, как казалось, целую вечность, за которую сумел вернуться к творчеству, хоть и изменившемуся до неузнаваемости, добиться многих поставленных целей и, что самое главное, – смог забыть. В последнем Кю теперь заметно сомневался, как бы ни было трудно это признавать: его задевало все, что говорил Сонмин, против воли заставляя мысленно возвращаться на три года назад. На фоне происходящего было крайне странно прочувствовать сильное желание оказаться в собственной мастерской и не выходить оттуда, по меньшей мере, пару дней. Идеи для новых картин внезапно стали ломиться в нагруженную проблемами голову, сыплясь, как негасимые искры. Никаких условий для работы в поездке, конечно, не было, но на следующий день, ближе к вечеру, когда все обязанности на выставке подошли к концу, Кюхен поспешно вышел из двора отеля, прихватив альбом для эскизов. Он не имел ни малейшего понятия, куда следовало идти в едва знакомом городе, чтобы найти место для хоть какого-то выхода творчеству. Но парень упрямо шел по узким улицам, постепенно отдаляясь от излюбленных туристами площадей, заглядывал в неприметные дворики и поразительно маленькие проходы между торцами невысоких домов. Через сорок минут поисков, когда Кю уже совсем не понимал, что именно пытался обнаружить, глазам открылась прекрасная картина. Шагнув в узкую арку, увенчанную грубым каменным сводом, он оказался в непривычно крупном для Рима дворе, со всех сторон закрытом мощными старинными зданиями. Ближе к центру располагался нерабочий фонтан овальной формы, со скульптурой, исчерченной мелкими трещинами, которая горделиво возвышалась над неподвижной водой. Несколько более крупных статуй находились в глубоких нишах на одном из фасадов. Раскинув сочные зеленые кроны, деревья прятали последний этаж и едва пропускали все еще яркое солнце к покрытой брусчаткой земле. Ко всему прочему, здесь было подозрительно тихо, будто все обитатели домов их просто покинули; только отголоски уличного шума слабо доносились из арки. Оглянувшись по сторонам с довольным видом, Кюхен проследовал к фонтану. Он расслабленно присел на край, подогнув под себя одну ногу, и открыл принесенный альбом. Выходящие из-под карандаша эскизы не имели ничего общего с его привычным стилем, но парень поразительно сильно увлекся атмосферой, что невесомой дымкой витала в теплом воздухе. Всматриваясь в эти монохромные наброски, Кюхен пытался представить, что мог бы сделать с ними по возвращении домой, и, противореча последним годам работы, в голову назойливо лезли ослепительно яркие цвета. Узкий проход пропускал внутрь только размытый гул голосов прохожих, а потому не заметить явственный шорох приближающихся шагов было невозможно. Кю повернул голову, неохотно отрываясь от рисования, и не поверил собственным глазам. Миновав арку, Сонмин ступил на брусчатку двора и, лишь на пару секунд застыв в удивлении, решительно двинулся вперед. – Из всех мест, куда можно сходить в Риме, ты решил прийти именно сюда? – Кюхен и не пытался скрыть недовольство, но заранее знал, что бывший абсолютно точно никуда не уйдет. – Я ничего не решал: сюда меня привело вдохновение, – беззаботная улыбка не покидала лицо, с каким бы мощным гневом во взгляде Кю его ни испытывал. Подойдя наконец непозволительно близко, Мин присел на расстоянии вытянутой руки и, порывшись в сброшенной с плеча сумке, вытащил очень похожий альбом. В первую минуту Кюхену захотелось подняться и, не говоря ни слова, быстро выбежать в арку, но он придушил внезапное желание, основываясь хотя бы на том, что нашел это место первым. Молчание висело осязаемой стеной: оно разбавлялось только ставшим еще более далеким шумом улицы и совсем тихим скрипом двух карандашей по бумаге. Напряжение слишком ощутимо отдавалось в теле, и сравнительно успокаивало Кю только то, что Сонмин хотя бы сидел лицом к противоположной части двора. Воровато поглядывая через плечо, Кюхен следил за тем, как парень грубыми линиями повторял силуэт одной из заключенных в ниши статуй. – Ты же современный скульптор, – как мог спокойно произнес Кю вместо грубого «зачем тебе это нужно?», что мучительно разрывало путь наружу. – Это не означает, что мне совсем не нравится классика, – ответив так быстро, будто заранее готовился к подобному замечанию, Сонмин развернулся к парню с неожиданно виноватым выражением в уставших глазах. Он несколько долгих мгновений скользил взглядом по бледнеющему лицу, прежде чем наконец решился сказать то, о чем думал со вчерашнего полудня. – Я и предположить не мог, что на тебя так повлиял наш разрыв. Я считал, тебя просто задел сам факт измены, и что через пару недель тебе станет все равно, – тяжело выдохнув на последних словах, Мин безотчетно уставился в сторону, будто сделал какое-то постыдное признание и теперь со страхом ждал реакции. – Я любил тебя. Так что нет: через пару недель стало как угодно, но только не «все равно». Множество раз в прошлом представляя, как говорит подобное Мину, Кю думал, что будет чувствовать себя униженным. Но в реальности от собственных слов стало значительно легче: ощущение, будто висящий на шее камень сорвался с веревки, буквально заставило поднять опущенную голову. – Я не просто так начал с ним спать: мне было одиноко, – несмотря на то, что Сонмин говорил почти шепотом, парень срыву обернулся, будто на пронзительный крик, и с немым вопросом смотрел в ничего не выражающие глаза. – Последние два месяца ты постоянно пропадал в мастерской, иногда даже ночевать там оставался. – Я работал, – оглушенный таким пояснением, Кюхен едва не выронил карандаш из дрожащей руки. – Не обижайся, но высекать из камня – несколько более трудоемкий процесс, чем водить кисточкой по холсту. Тем не менее я всегда находил для тебя время, – в спокойном голосе отдаленно проносилось обвинение, которое Мин старался побороть, но тщетно: Кю услышал и, не ожидавший подобного хода истории, потеряно опустил взгляд на недавно начатый эскиз. – Почему ты не говорил мне об этом? – пытаясь ухватиться за последнюю возможность оправдаться, он спрашивал сдавленным шепотом, но уже в следующую секунду – еще до того, как Сонмин успел ответить – память навалилась огромной глыбой, и чертовски сильно захотелось прикусить собственный язык. – Говорил и не раз. Но ты только обещал. Напряженная до предела тишина вновь повисла в воздухе, заставляя безнадежно мечтать, чтобы прямо сейчас какая-нибудь шумная компания пересекла узкий проход под аркой. Но двор оставался загадочно пустым – будто какой-то другой мир, соединенный с реальностью только глухим гулом с ближайшей улицы. Кюхен бесцельно смотрел на раскрытый альбом, изредка делая вялые штрихи наугад, чтобы хоть чем-то занять трясущиеся руки. – Когда я впервые после этого попал на твою выставку и увидел новые картины, я испугался за тебя, – невзирая на минуты молчания, Кю не успел отдышаться и нервно зажмурился, когда голос бывшего вновь донесся до слуха. – Даже подумал тогда наплевать на все и позвонить, узнать как ты. Но просто не смог решиться. Наверное, зря, – Мин произнес последнее с грустной улыбкой, и хотя, уже отвернувшись, Кюхен не мог ее видеть, он невольно представил, как она криво тянет уголки губ наверх. – Я и не догадывался, что все это из-за меня. Вспоминать, каких сил стоили попытки написать хоть что-то, подобное своим прошлым работам, было трудно до перехваченного спазмом дыхания. Кюхен давно бросил эти неискренние рывки к жизнерадостным цветам, позволяя сознанию взвиваться к мрачным краскам и соответствующим сюжетам, что преследовали его от картины к картине. Но слышать об этом спустя годы – когда он уже успел привыкнуть к такому отражению собственного мира на холстах – оказалось больно: будто вытащили то, что давно и надежно было спрятано даже от собственных глаз, и варварски ткнули под нос. Сонмин ждал хоть каких-нибудь слов, как показалось ему, целую вечность, и просто не выдержал дребезжащего молчания. Он устало протянул руку к сутулой фигуре, коснулся пальцами хорошо знакомой спины и застыл от страха: Кюхен был напряжен настолько, что к Мину резко пришло ощущение твердого камня под ладонью; будто одна из его скульптур, ожив, вдруг стала теплой. Пораженный, он резко придвинулся еще ближе, но в этот момент Кю запоздало дернулся в сторону от прикосновения. – Зачем было говорить мне все это сейчас? Что это изменит? – подорвавшись на ноги, он почти выкрикнул это отчаянным голосом и, не дожидаясь ответа, направился прочь. Кюхен шел, не различая дороги, и только чудом не сбивался с пути до отеля. Перегруженное стрессом сердце подскакивало к горлу с таким рвением, будто было готово вылететь изо рта. Парень искренне не понимал, зачем через столько времени Сонмин решил объяснить ему, почему сделал нестерпимо больно, и тем более – зачем рассказывал о том, чего не сделал, когда мог хоть немного исправить ситуацию. Находясь в слишком трудном состоянии, Кю точно не знал, как отреагировал бы на звонок бывшего с беспокойством по поводу новых картин, но в прошлом он не раз сталкивался с моментами, когда просто мечтал хоть на минуту услышать его голос. Четким воспоминанием перед глазами стояли руины Императорского форума, и сейчас Кюхену казалось, что то же самое происходило у него внутри: разбитые на мелкие обломки, поросшие старыми обидами, будто дикой травой, остатки чувств давили изнутри безжизненным грузом. А Сонмин теперь виделся ему человеком, пришедшим спустя много лет поглазеть, что же в нем уцелело. Наконец поднимаясь по ступеням гостиницы, Кю испытывал непреодолимое желание оказаться как можно дальше от чужого города и навсегда забыть о встрече, что волею судьбы случилась здесь. Особенно сильно это ощущение пронеслось по телу, когда парень посмотрел на дверь соседнего номера, хоть и знал, что Мина сейчас за ней точно не было. Будто вернувшись после каторжной работы, Кюхен обессилено улегся на кровать, не потрудившись хотя бы откинуть заправленное покрывало. Прохладный воздух из кондиционера напоминал о том, как же на самом деле жарко было на улице, и понемногу приводил в чувство, заботливо снимая маленькую часть ноши с уставших плеч. Завтрашний день был последним перед отправлением домой, но Кю совсем не хотелось выходить из отеля: он уже представлял, как будет возвращаться к обычной жизни со всем тем, что услышал от Мина за короткое путешествие. И это были тяжелые мысли, подкрепленные тупой болью между ребер. Он не знал, сколько времени прошло до момента, когда из коридора послышался дверной хлопок. Это мог быть любой из постояльцев, обитавших в ближайших номерах, но почему-то Кюхен не сомневался в том, что Мин вернулся в гостиницу. Вынырнув из неприятных раздумий, он невольно стал прислушиваться к шорохам за тонкой стеной, но, совсем незначительные, они просто сливались с отголосками разговоров людей во дворе. Короткий сигнал телефона, брошенного на тумбу у кровати, грубо ударил по напряженному слуху, заставляя раздраженно потянуться рукой. Сообщение светилось посередине дисплея, но в первую секунду Кюхен лишь скептично прищурился незнакомому номеру, а уже после округлил глаза, прочтя скудный текст. «Да, жалею», – было написано на потухающем от долгого отсутствия действий экране, и Кю не нужно было долго догадываться, ни с чьего телефона это было отправлено, ни почему он давно стер его из списка контактов. Нервы сбились в какой-то плотный комок глубоко в груди, и парень перестал отдавать отчет своим действиям. Он спрыгнул с кровати, вылетел из номера, едва не забыв закрыть его на ключ, и уже в следующий миг осыпал дверь соседнего чередой тяжелых ударов кулаком. Словно ждал у порога, Сонмин открыл ему удивительно быстро, лишь смутился безумному выражению на пугающе бледном лице. – Что это значит? – с огромным трудом выдохнул Кю, показательно поднимая руку с телефоном, и послушно прошел внутрь маленькой комнаты, когда Мин сделал шаг от двери. – Ну, я ведь так и не ответил на твой вопрос. Это было очень неожиданно тогда, я растерялся… Поэтому отвечаю сейчас: да, я жалею, что ушел от тебя, – Кюхен нервно зарылся пальцами в волосы, будто рассчитывал услышать, что парень жестоко подшутил над ним, или же вовсе не отправлял никаких сообщений. – Я не надеюсь на чудо… и на то, что ты испытываешь нечто подобное, – путано подбирая слова, Сонмин непривычно запинался в объяснениях. – Но я хочу, чтобы ты знал… я… Договорить ему не удалось: он успел лишь судорожно вдохнуть, когда Кюхен одним резким движением обхватил его руками за шею и чертовски сильно прижался к губам. Не задумываясь ни на секунду, Сонмин открыл рот навстречу поцелую, а после скользнул теплыми ладонями по бокам, медленно переместил их на твердую от напряжения спину и сцепил пальцы крепким замком. Парень врал, говоря, что не надеялся на взаимность: он впервые подумал об этом, еще когда узнал, с кем предстояло встретиться в Риме, и засомневался только от совсем неприветливой реакции, с которой Кю бросался на все его попытки вернуть утраченное. Сдавливая широкие плечи, неосторожно царапая ногтями затылок, Кюхен испытывал странное, уже забытое чувство, будто становится целым. Давно стоявший в руинах мир, растасканный временем на хрупкие обломки, сливался в невредимую картину, затопленную сиянием ярких цветов. И в это было слишком сложно поверить после лет, покрытых черной дымкой депрессии. Парень хватался за Мина так крепко, словно боялся, что тот исчезнет, как мутное видение во сне прямо перед наступлением утра. Только такие же грубые движения чужих ладоней удерживали в сознании мысль, что все было по-настоящему. Поцелуй медленно разорвался, впуская недостающий воздух в грудь, но оба не решались расцепить сомкнутые в объятиях руки. Немного успокоившись, Кюхен опустил голову парню на плечо и, будто пряча взгляд от стен не своего номера, уткнулся носом в шею. Похожие на застывшую во времени двойную скульптуру, они неподвижно стояли посреди комнаты, боясь даже вдохнуть слишком громко. *** Полулежа раскинувшись на смятой постели в чужом номере, Сонмин наблюдал за складывавшим одежду Кю и тщетно пытался заставить себя заняться тем же: до выезда в аэропорт оставалось чуть больше двух часов, но вещи так и не были собраны. Лениво сменив положение, Мин спустил ноги на пол и увидел лежавший у кровати закрытый альбом. Он с интересом потянулся к находке и, пользуясь тем, что Кюхен увлеченно паковал что-то в сумку, раскрыл переплет. Осыпанные быстрыми штрихами эскизы наполняли множество страниц, и не составляло никакого труда определить, какие из них были сделаны в последние дни, а какие – до подходящей к концу поездки. – Я, конечно, не художник… – начал Мин, внимательно глядя на последний набросок. – Но вот вообще не представляю, где здесь планируется твой любимый черный. – Его там и не будет, – Кюхен быстрым движением выхватил эскизы из чужих рук, но не смог скрыть улыбку, что мгновенно преобразила сосредоточенное лицо. – Настроение вернулось? – поднявшись с кровати, парень подошел ближе и проводил взглядом отправившийся в сумку альбом. – Это мягко сказано. Застегнув на багаже молнию, Кюхен плавно повернулся к ожидающим глазам и взял шершавые от работы ладони в свои. Он не знал, что Сонмин принес с собой, когда вновь вошел в его жизнь, но парню как никогда хотелось творить, и это желание до отказа наполняло мерно стучащее сердце. Прижимаясь к теплым губам, Кю без слов обещал одну чертовски важную вещь: никогда не повторять ошибку из прошлого, как бы сильно ни тянуло провести всю ночь у холста. И это обещание было честным, потому как возвращение к мрачным оттенкам совсем не входило в бурные планы на новую жизнь. В них царили насыщенная живопись, путешествие по Европе, выбор удобной для обоих квартиры и приятная дрожь по телу, с которой сейчас Кюхен и не пытался совладать, подставляя шею влажным поцелуям.