Труп собачки.

Убей меня, убей себя, ты не изменишь ничего У этой сказки, нет конца, ты не изменишь ничего Накрась ресницы губной помадой, А губы лаком для волос Ты будешь мёртвая принцесса, А я твой верный пёс. (с) гр.Агата Кристи "Опиум для никого" Уже три дня Хосок нежен и ласков, ранки затягиваются, синяки рассасываются заботливо смазанные мазью. Три дня это так долго, такого ещё не было. "Игрушки" убраны, подстилка выстирана, собачья миска помыта. Три дня трепетной неги, заласканному, залюбленному Тэхёну, даже позволили одеться. Хосок подал ему свою старую растянутую футболку, едва прикрывающую бёдра, и пару белых носочков. Три дня без боли. Тэхён заживает, восстанавливается, ест. Он уже может ходить, не заваливаясь, не врезаясь в косяки и стены, голова не кружится и видит он чётко, ярко. Три дня заботы и лёгких касаний... И Тэхёну страшно. Паника вязкой массой заполняет нутро. Он боится до дрожи, оставаясь один на один с самим собой, цепляет футболку пальцами и вдыхая родной аромат. Скоро всё должно кончиться и её придётся снять. Вечером, Хосок ушёл на прогулку, оставив Тэхёна с книжкой. Хлопок двери трезвит и Тэхён подскакивает, из прихожей слышны шаркающие шаги и: - Где мой глупый щеночек... - Хосок тянет слова, идёт медленно, ведя пальцами по шершавым стенам со старыми обоями. Тэхён подрывается, стягивает футболку, лихорадочно, путается в ней, падает, хватает ошейник тонкими пальцами, но застегнуть не успевает: - Так и что тут у нас? - Хосок улыбается хищно, плотоядно скалит зубы и облизывается. - Не успел, Тэхёнаааа... Он садится на кровать, давая время. Глаза блестят ядовито и возбуждённо. Берёт книгу с постели, вчитывается в название: - "Токийский Декаданс"... Маленький извращенец. - Конечно, ему неинтересно, что в их квартирке больше и читать нечего, и он сам дал её Тэхёну перед уходом. Глаза заволакивает пелена. - Сучонок! - Он бьёт наотмашь, Тэхён заваливается на бок, с коротким криком прикладывается головой о пол. Глаза слезятся. Это первые слёзы на сегодня. Вечер давит, нависая и втаптывая, комната, которая ещё утром была убежищем, превратилась в тёмный, холодный склеп. Хосок не скупится на удары. Ему нравится, как лопаются губы, как быстро и ярко заливает кровь из носа бледный подбородок, контрастируя с цветом кожи, превращая лицо его щенка в произведение искусства. Нравится, как он всхлипывает и стонет, как коротко вскрикивает, прикладываясь головой о стену, потому что Хосок сжал волосы на виске, потому что Хосок так хочет. У Тэхёна дыхание тает, под натянутым ошейником, голова снова кружится, и слёзы брызгами попадают на Хосоковы руки, он отпускает минут через пятнадцать, запыхавшийся. Тэхён не просит, не скулит, пытается собраться. Трогать себя нельзя, он знает, плеваться тоже, а потому он проглатывает вязкую жижу с металлическим солёным привкусом, проверяет языком, все ли зубы на месте, потому что если нет, Хосок его выбросит. Он должен быть красивым для него. Хосок раздевается, пытается отдышаться, уже голый тянет за цепь, жалобно отзывающуюся звоном о пол. Тэхён подползает ближе, давясь кровью и слюной, припадает к пальцам на ногах Хосока, вылизывает, берёт в рот. Хосок откидывается и теребит вялый член. После дозы долго не встаёт, но его щеночек всё компенсирует. Мокрыми губами, прокладывая дорожку выше, по лодыжке к коленям, мажет языком по мягким бёдрам, напористо, безрассудно, забываясь в собственном удовольствии. В голове гудит и всё вокруг рассыпается и мутнеет, поэтому он закрывает глаза и неосторожно сжимает зубы на мягкой коже, на внутренней стороне бедра, когда Хосок резко дёргает его за волосы. Хосок шипит и вздрагивает: - Плохая собака! - Две быстрых пощёчины, вызывающих новые слёзы, размывающие подсохшие капли крови на щеках. - Делай всё правильно! Тэхён снова сглатывает и берёт губами вялый член. Вылизывает яички, пробегается пальцами по стволу, чувствуя, как плоть твердеет, медленно, но верно. Его всякий раз захватывает восторг, что это из-за него, благодаря ему. Он хочет быть хорошим мальчиком, делать всё правильно, а потому старательно заглатывает, давясь, и задыхаясь, но надо глубже, потому что Хосоку, который лежит, почти, не шевелясь, прикрыв глаза рукой и только сдавленно, тихо стонет, так нравится. Живот стягивает узлом внизу, возбуждение плотным туманом заволакивает разум, когда Тэхён пропускает за щеку, широко лижет, скулит и дышит влажно, мокро, снова глубже, ещё чуть-чуть. Хосок кладёт свою ладонь, на его затылок и нажимает, сдерживая инстинктивные порывы отстранится. Глотка сокращается и где-то на грани полной отключки, Тэхён чувствует, как горячее и вязкое, изливается прямо в него, он задыхается, хватает воздух губами, когда Хосок всё-таки отпускает его, падает на пол и кончает сам, закусывая и без того разбитую губу. Хриплое, сухое: - Вылижи. Тэхён поднимает, опираясь дрожащей рукой о дерево. Вылизывает, старательно, начисто. Хосок толкает его в лоб и тот снова падает - Место! - Голос шебуршит вяло, но заставляет слушаться. Тэхён отползает в свой угол и сворачивается клубком, на подстилке, поджимая пальчики на ногах, на нём всё ещё белые носочки, местами забрызганные ярко красными точками. Так странно и правильно. Они засыпают вместе, на разных концах комнаты