Пять свиданий

Дурное дело нехитрое. Вот Тоха с бегающими глазами спрашивает меня, бывал ли я на Загородном сто сорок три, а вот спустя несколько дней я толкаю чугунную калитку. Приют окружен запущенным садом. Здание дореволюционное: лепнина обвалилась, ступеньки раскрошились. Кое-где уже стоят пластиковые окна, но где-то все еще деревянные рамы. — Прогулки у них в три часа, — напутствовал меня Тоха, — скажешь воспиталке, что ты первый раз, она все объяснит. Ольга Ивановна представляется и стыдливо отводит глаза. Рядом с ней без команды выстраиваются пятеро парней. Разглядывают меня. Видимо, нет никаких сомнений, зачем я здесь. Я отдаю Ольге Ивановне две смятые тысячные бумажки, она прячет их в карман куртки и отворачивается. Я смотрю на мальчишек, они — на меня. Поняв, что выбор я сделаю небыстро, Ольга Ивановна отходит подальше по дорожке. Гравий скрипит под поношенными полусапожками. Черт, я что, правда это делаю? Где-то за спиной Ольга Ивановна щелкает зажигалкой. Выглядят они, прямо скажем, не очень. Глаза нахальные, ухмылочки презрительные. Этакая молоденькая гопота. Встречу таких на улице — суну руки в карманы, чтобы держать кошелек и телефон. Возбуждения никакого, если честно. И что только Тоха тут находит? Адреналин? «Ты только Васька моего не трожь» — так он мне велел. — Так который из вас Васек? — спрашиваю больше из любопытства. Парни, переглянувшись, гогочут. — Василиска-то пользуется спросом! Среди гиенистого смеха вдруг прорезается голос спокойный и ровный: — Вас Карл Петрович прислал? Мальчишка как будто вытекает из-за спин оборванцев. Технически он, конечно, такой же оборванец — такие же ношеные шмотки и не очень чистые волосы. Но нахального оскала нет, и глаза как будто серьезные. Хуже того — умные. Вроде как он и не отсюда вовсе. Волосы отросшие, и видно, что давно нуждаются в стрижке. Зато цвет хороший, не славянский мышино-серый и не кавказский иссиня-черный, а очень-очень темный коричневый. Челка на бок немного лезет в глаза. Кажется, сейчас так модно. Глаза водянисто-зеленые, красивые, с правильным разрезом. Такие сфотографировать, подтянуть в фотошопе свет — и можно сорвать хорошую премию. Только заголовок нужен какой-нибудь эдакий. «Будущее России», скажем. Впрочем, нет, не пропустят. Он тощий и пониже остальных, но шея длинная, как у балетных, и голову держит высоко и гордо. На их возню как будто даже внимания не обратил — смотрит только на меня. И все в нем такое, спокойное: от голоса до разворота плеч. Эх, Тоха, неудивительно, что ты сюда летишь, как только выдастся минута. — Ты, стало быть, Вася? — хочу уже распрощаться (обещал же!) и уйти, а он качает головой. — Нет. Васи нет сегодня. Болеет, — говорит через паузы, как будто… волнуется, что ли? — Хотите, я буду вместо него? Последняя фраза слетает быстро, как будто в омут прыгнул. Мы смотрим друг другу в глаза. Вижу зрачки, радужку в крапинку и темный ободок, взмах ресниц, как будто ловкий оператор снимает для кино. Музыки не хватает, но вместо нее — гогот парней, которые шутят между собой и что-то выясняют. — А чего это он? Я тоже могу вместо Васьки! — взвивается один слева. — Да не лезь ты, — шипит на него другой, — Этот мужик первый раз, фиг его знает, что там будет! Снова шорох гравия, запах ароматизированых сигарет. Ольга Ивановна подходит к нам. — Выбрали? Киваю. Не было на самом деле никакого выбора. — Кирилл, ты уверен? — спрашивает она мальчишку. Надо же, думаю, какое трепетное отношение. Все это неловко и как-то мерзко. Специально отведенная полянка. Пожухлые кусты, сухая трава, окурки. Так и представляю, как пузатый мужик закуривает, обкончав какую-нибудь нежную няшу. Я, впрочем, ничем не лучше, так? Он сует руки в карманы джинсов, потом достает снова, скрещивает на груди, упирает в бока и в конце концов сцепляет за спиной в замок. Мне в глаза не смотрит. Кончик носа у него красный на холодном воздухе. С глухой кирпичной ограды срывается с криками ворона. — Тебе хоть лет сколько? — зачем-то спрашиваю. — Восемнадцать, — глаза в сторону. Ну и хорошо. Типа, я и поверил. Наконец поднимает на меня взгляд. Команды, что ли, ждет? Киваю на траву перед собой. Опускается на колени. Медлит. Нос его прямо напротив моей ширинки. От этого между ног все поджимается, а в животе скручивается узлом. Н-да, поторопился я осуждать клиентов этого аттракциона. Черт, как же давно я не был с мужчиной. И уж тем более — с таким чудовищно молодым. От мерзости обстановки почему-то только лучше. Расстегиваю ширинку. Снова медлит. — Ну? Делает вдох, решается. Облизнув губы, касается головки кончиком языка, потом губами. Больше похоже на поцелуй, чем на отсос. Прикрывает глаза, склоняет голову набок и медленно чертит языком к основанию и обратно. Ладонь при этом кладет мне на бедро, как будто боится прикоснуться к члену. Запускаю пальцы ему в волосы, сжимаю, чтобы было больно, но не слишком. Он понятливый — обхватывает губами, надевается до середины, старательно втягивает щеки и гладит по низу напряженным языком. Хорошо, но ты можешь лучше, проносится в голове. — За зубами следи, — предупреждаю, прежде чем резко дернуть на себя. От неожиданного движения стонет. Игнорирую — толкаюсь снова и сразу еще раз. Стоны превращаются в протестующий скулеж. Рычу в ответ. Губы у него уже пересохли, но внутри влажно и горячо. Упирается ладонями мне в бедра, хочет отстраниться, но я тяну за волосы. Теперь — ему очень больно. Это лучше, гораздо лучше, чем я думал — не удержавшись, спускаю ему в горло. Протестующе мычит, но я не отпускаю. Сглатывает. Пока я застегиваю ширинку — сидит на траве, вытирает рот рукой, пытается отдышаться. Ха, а лицо-то зареванное. А потом я замечаю. Просто случайно замечаю, скользнув глазами по его бедрам. У этого паршивца — стояк. От этого в голове просто фейерверк. Азарт пронизывает меня до самых кончиков пальцев. Если бы он сейчас побежал, я бы погнался за ним. Я перевожу взгляд на его лицо, он смотрит на меня — понимает, что я заметил. — Нет, — тихо выдыхает он. Когда я набрасываюсь на него, пытается ускользнуть, но я быстрее и сильнее. Наваливаюсь на него, повалив на землю, подминаю под себя. Он пытается вывернуться, но так напуган, что даже не думает позвать на помощь. Только горячо дышит. Когда я рывком ставлю его на четвереньки, сдавленно ойкает. — Что, нравится, когда грубо? — прикусываю шею. Он такой тощий, что джинсы я сдергиваю, не расстегивая. Перехватив его рукой под грудью, прижимаю к себе и надрачиваю другой рукой его член. Он извивается подо мной, трется задом и кончает даже быстрее, чем у меня устает спина. Грязно кончает на траву под собой. Когда отпускаю, неуклюже валится в сторону, на бок и лежит, прикрыв глаза. Ресницы мокрые, дыхание сбилось, на белой коже — болезненный красный румянец. Я сажусь на траву и шарю в кармане куртки в поисках сигарет. — Ты первый, — очень тихо произносит он наконец. — С кем тебе было приятно? — да ладно, в любом борделе одна и та же песня. — С кем у меня вообще что-то было, — тихо поправляет. Я хмурю брови и собираюсь уже сообщить ему, что это ни хрена не правдоподобно, но осекаюсь — вообще-то правдоподобно. Даже слишком. От этого становится еще более неловко. Надо что-то то ли сказать, то ли сделать, но он не наивная школьница, и мне — не семнадцать. Реальность не располагает к красивым жестам. Впечатав окурок в землю, я вытаскиваю кошелек и отдаю ему тысячную купюру. Беру его за руку и вкладываю в ладонь деньги, он, кажется, даже не сразу понимает, что я имею в виду. В глаза посмотреть ему — не могу. Когда я уже стою на ногах и собираюсь уходить, он вдруг говорит: — Вау. Это очень… Оборачиваюсь. Он стоит за моей спиной и смотрит на деньги. Не сказать, чтобы с восторгом, скорее с удивлением. — … у меня никогда столько не было, — заканчивает. Я пожимаю плечами. Выйдя на дорожку, мы расходимся. Он идет туда, где на крыльце маячит вишневая куртка Ольги Ивановны, а я, кивнув ей издалека — в другую сторону, к калитке. Заводя двигатель, я уже знаю, что вернусь. Уже знаю, но еще не готов себе в этом признаться.