Пять свиданий

Первые две ночи я еще держусь. Ну, то есть, как держусь — дрочка в душе типа не считается же, да? Вместо грудастых брюнеток в моей голове тощий парнишка, и он жалобно всхлипывает, когда я ему засаживаю. — Приезжайте к воротам, вам откроют. Припаркуетесь в тупике справа от здания приюта, — инструктируют меня по телефону. Похоже, я перехожу в разряд постоянных клиентов? Ценность «первого раза» на самом деле сильно преувеличена — утешаю я себя, паркуя машину в тупике между приютом и какой-то хозпостройкой. Ольга Ивановна при виде меня не сильно радуется. Лицо делает какое-то страдальческое, типа ей это противно все. — Думала, вы не придете, — говорит вместо приветствия, и это ее «думала» звучит как «надеялась». Парни не проявляют ко мне на этот раз никакого интереса. — Кирилл, поди сюда, — негромко зовет Ольга Ивановна. Я смотрю на него. Он — на меня, снизу вверх. — Я надеялся, что ты… — посмотрев на Ольгу Ивановну, осекается. — Пойдем? Я увожу его к машине. Вокруг тупик, кирпичные стены. Самое место. Когда укладываю его на заднее сиденье, он смотрит большими глазами и тихо спрашивает: — У тебя резинка есть? Нам не разрешают без резинки. Я нависаю сверху, расстегиваю на нем рубашку и целую в шею: — Разве ты не хочешь, чтобы я кончил тебе внутрь, как девчонке? Вздрагивает. Я чувствую, как он подо мной напрягается всем телом. — Тебе понравится. Ты такой хорошенький, я бы купил тебе чулки и губную помаду, наряжал бы и драл, пока не охрипнешь, — глажу его мягкий член. От моих слов щеки у него заливаются краской. Когда достаю тюбик смазки, громко сглатывает и шепчет: — Парни говорят, это больно. Вовремя прикусываю язык, чтобы не пообещать что-нибудь типа «да, очень». Киваю: — Не волнуйся. Он смотрит, как я выдавливаю смазку на пальцы и тихо спрашивает: — А если он… ну, не поместится? Ухмыляюсь: — Тогда тебе будет очень больно. Взгляд становится перепуганным: — Ты же остановишься, правда? Я улыбаюсь и молча качаю головой. Он наверняка сбежал бы сейчас. Но куда он денется — он подо мной, джинcы и белье уже болтаются на одной щиколотке. Когда я касаюсь его между ног пальцами в смазке, дергается: — Холодно. — Сейчас это перестанет тебя беспокоить, — нежно мурлыкаю. Вгоняю ему сразу три пальца. Вскрикивает. От этого звука у меня в животе все сжимается в предвкушении. Внутри у него горячо, бархатно и сказочно туго. Просто великолепно. Делаю всего несколько резких движений рукой, чтобы протолкнуть побольше смазки. Поводит бедрами, пытаясь то ли соскользнуть, то ли уменьшить трение и боль. Дышит часто и быстро, и тихо всхлипывает. Наверное, надо сказать ему что-нибудь нежное. Или хотя бы эту кодовую фразу «расслабься, будет легче» — которую геи говорят всем девственникам и тем очищают свою совесть. Но мне наплевать — и на него, и на свою совесть. Поэтому я ни хрена не забочусь о растяжке. — Пожалуйста, не надо так резко, — просит он, пока я добавляю еще смазки, — очень больно… В машине тесно и неудобно. Кажется, ему приходится упереться ступнями в потолок салона. Вставить сразу, конечно, не получается. Я чувствую, как напрягаются его ноги у меня на плечах, он хочет соскользнуть — дергаю его резко на себя. Снова вскрикивает. Несколькими толчками вбиваюсь целиком — и у него уже срывается голос. Стоны превращаются в скулеж, все тело дрожит от едва сдерживаемых рыданий. Внутри он зажимается, и от этого просто невероятно хорошо. — Пожалуйста, не надо… — сбивчиво бормочет. Отворачивает лицо, прикрывает рот узкой ладонью. — Руку убрал, — рычу. Мгновенно отдергивает руку в сторону, смотрит на меня затравлено и зажмуривает глаза. Ресницы мокрые от слез, кончик носа — красный, а рот некрасиво кривится. То, что надо. Чудовищно. Именно так, как я хотел. Пока я трахаю его, совершенно не стесняясь, он рвано стонет и тяжело хватает воздух. Кончив, сажусь прислонившись к двери за спиной и с наслаждением вытягиваю ноги. Он какое-то время не может отдышаться, обшаривает салон взглядом, но на меня не смотрит. Потом подбирается и, морщась от боли, забивается на другую сторону — к соседней двери. Тонкие пальцы нерешительно замирают около замка, даже не касаясь. — Там дождь, — мягко предупреждаю. От звука моего голоса дергается. Подумав, все же отнимает руку от двери. Чувствую себя… паршиво. Разумеется, это было изнасилование. Он просил меня остановиться — всерьез. — Иди ко мне, — раскрываю руки. Он косится на меня, потом мотает головой. Шмыгнув носом, выдавливает: — Нет… Смотрю, как он прижимает к груди колени — как будто хочет прикрыться. От появившейся догадки сначала хмурюсь. Да ладно, не может быть, чтобы… Когда притягиваю его к себе — вяло отбивается: — Не надо, я… Так и есть. У паршивца стояк. Причем он готов расплакаться от стыда. Это приводит меня в восторг. Прижимаю его к себе, целую за ухом, мурлыкаю какие-то грязные нежности и обхватываю его член рукой. — Брось, тебе нечего стыдиться… Что тебя возбуждает, м? Большая тачка? Кожаный салон? Может быть взрослый мужик? Нравится давать за деньги? Быть подстилкой? Или всегда хотел, чтобы тебя изнасиловали? Что ты любишь, а? Он выгибается, поскуливает и даже не может нормально вздохнуть, чтобы мне ответить. От него одуряюще пахнет дешевым шампунем, и волосы мягкие, и кожа на плече как будто создана для того, чтобы впиваться зубами. Сначала он робко сопротивляется. Кривится, как будто от отвращения, пытается перехватить мои руки, но в конце концов расслабляется. Извивается и тихонько постанывает — не поймешь, то ли просит остановиться, то ли продолжать. Хорошенький мальчишка, млеющий от собственной распущенности. Он сжимает в ладонях мои запястья, а перед тем, как кончить — накрывает мою руку своей. Потом я помогаю ему свернуться у меня на коленях, он послушно прижимается к моей груди и закрывает глаза. Дыхание выравнивается не сразу. У меня почему-то тоже. — Больно? Некоторое время медлит, потом кивает. Я обнимаю его за плечи и прижимаю к себе. Зачем-то глупо целую в макушку. Умопомрачительно хорошо. Он такой спокойный и ласковый, жмется ко мне. Я глажу его по плечу и тоже прикрываю глаза. Кажется, вышло солнце — на капоте бликует луч. Через несколько минут он поднимает голову и смотрит на меня: — А ты… придешь еще? — закусывает губу, как будто сам боится своего вопроса. Я ласково усмехаюсь ему и собираюсь ответить, но в этот момент за моей спиной раздается стук в стекло. — Время, — сурово напоминает Ольга Ивановна, и ее голос по ту сторону двери звучит приглушенно, как из-под воды. — Она бы еще спросила «Продлевать будете?» — передразниваю я себе под нос, поднимая с пола его джинсы. Перед тем, как подать их ему, сую в карман тысячную бумажку. Он следит за моей рукой глазами, но ничего не решается сказать. Неужели неловко? — Она меня отговаривала, — тихо признается, одеваясь. — Переживает. Когда он улыбается, это выглядит очень… тепло. Хочу съязвить, но глядя на его улыбку — язык не поворачивается. Перед тем, как выпустить его из машины, я коротко и незаметно целую его в нос. Почему-то кажется, что этого Ольга Ивановна точно не одобрила бы.