Пять свиданий

К моему облегчению, с Кирой и правда все оказалось не так плохо. По крайней мере, из машины он выбрался сам, и сам прошел через холл на первом этаже — та же осанка, полная достоинства, и разворот плеч, которые так привлекли меня в нашу первую встречу. Консьерж проводил нас глазами, но ничего, конечно, не сказал. В любом случае, мой мальчик был похож на кого угодно, только не на проститутку. Банный халат, правда, несколько портил впечатление. Мы уже сидим на кухне, когда телефон начинает вибрировать, как будто очнувшись. Вася, похоже, занял моих друзей надолго. Я не отрываюсь от процесса приготовления кофе, только оглядываюсь на фотку Тохи на дисплее. Киваю Киру: — Выбери внизу «Ответить сообщением» и напиши «Потом объясню». Кир некоторое время копается. Телефон я потом выключаю. Пусть все подождет. — Мы с Васей собирались вернуться завтра утром, — говорит Кир. — Похоже, времени у нас навалом, да? — усмехаюсь. Ставлю перед ним чашку кофе. Смотрю, как он берет ее двумя руками, осторожно отпивает, ставит обратно на стол. — Спасибо. Вкусно, — слова невесомые. Вместе с тем, как он принимает робкий вид и опускает глаза — это невыносимое испытание. — Я не верну тебя туда. — Что? — моргает. — Серьезно. Я просто не могу, Кира. Ты не должен там быть. Пусть что хотят со мной делают… Снова отводит глаза и улыбается — обреченно. — Конечно вернешь. — Нет, ты не понял, я… — Что ты сделаешь, Тор? Усыновишь меня? — вдруг смеется. Хмурюсь: — А почему, собственно, нет? И увезу куда-нибудь, где никто ничего о нас не знает. Его смех становится громче: — Ты издеваешься надо мной. — Почему? — в замешательстве склоняю голову набок. Кира перестает смеяться и несколько секунд смотрит на меня. — Завтра меня забирают родители. Мои родители, понимаешь? Они нашли меня. Я некоторое время сижу неподвижно, пытаясь осознать эту информацию. — Ты хочешь сказать… Кивает: — Все кончилось, Тор. Меня ждет другая жизнь. Тебя, вероятно, тоже. Это как ушат холодной воды. С трудом справившись с собою, я наконец спрашиваю: — Ты хочешь, чтобы я отвез тебя назад сейчас? Тяжело вздыхает: — Знаешь, я думал, что без тебя — невыносимо. Сидеть здесь и знать, что все вот-вот закончится навсегда, кажется, еще хуже. Я уже собираюсь подняться со своего места, но Кир заканчивает неожиданно: — И все же, если ты не против… можно я останусь до завтра? Мы так и просидели на кухне почти до самого утра. Я рассказывал ему, почему уехал, как пытался дать ему знать и как Ольга Ивановна не пустила меня на порог приюта. Он отвечал — как ему было страшно, как он ждал меня, как появились его родители, как Вася заронил эту дурацкую идею вызваться на Тохин день рождения. Почему-то мы говорили много, гораздо больше, чем раньше. Как будто раньше боялись, а теперь, перед лицом неминуемого расставания, осмелели. Когда Кира задремал, я унес его в свою постель. В моей спальне он был удивительно на своем месте, как будто именно его здесь всегда и не хватало. Вероятно, про мою жизнь можно было сказать то же самое. Ночь за окном была невыносимо летняя. Как предчувствие чего-то счастливого и короткого, того, что неизбежно закончится. Кажется, такими бывают только майские ночи?.. Времени до утра оставалось совсем немного, я лег рядом с Киром, перебирал его волосы и гладил по спине. Он один раз сонно открыл глаза, улыбнулся мне и мгновенно заснул опять. Утром мы не прощались. Я накормил его завтраком. Пока я брился — он плескался в душе. Все было на удивление правильно и спокойно, как будто химера, возникшая между нами, вовсе не была химерой. — Ужасно хочу затолкать тебя сейчас в багажник и увезти куда-нибудь на Сахалин, — обронил я, когда мы садились в машину. Кира усмехнулся. Мне почему-то показалось, что он не был бы против. Я высадил его перед калиткой приюта и собирался уехать. — Проводи меня? — предложил он, не решаясь на меня посмотреть. Мы пошли рядом по дорожке. Кира почти сразу взял меня за руку — быстро и с каким-то отчаянием. Я держал его узкую ладонь. Было хорошо и очень больно. Деревья вокруг нас были уже совсем зеленые. Со свежей весенней листвой. В них пели птицы. Я невольно подумал про выпускные и все такое и хотел сказать «Когда-нибудь тебе будет восемнадцать…» — но не сказал. Когда это случится, у него будет совсем другая влюбленность. Настоящее первое чувство, а не… Расспрашивать о его родителях я тоже не стал. Чтобы не было потом искушения его искать. Он будет, конечно, сам не свой, они решат, что это он переживает шок после приюта. А потом — все забудется. Он никогда не был сиротой — не выглядел, как они, не вел себя, как они. Он вычеркнет из памяти все, что случилось с ним здесь, и снова станет нормальным ребенком. — Я буду очень скучать, — шепотом сказал он, когда мы остановились у крыльца. Я кивнул. В горле как будто застрял кусок наждака. — Иди уже. Ненавижу прощаться. В следующую неделю я проклинал себя ежечасно. За то, что вообще ввязался в эти поездки на Загородный, за то, что позволил себе так привязаться к мальчишке и за то, что не оставил себе никакого способа найти его снова. Заведующая отказалась, конечно, дать мне какую-либо информацию. И была тысячу раз права. Я мог наделать глупостей. Я ненавидел ее по ночам, когда тоска особенно меня изводила. На свежую голову, пытаясь посмотреть на вещи трезво, я был ей благодарен. Мне пришлось все рассказать Тохе. Он обозвал меня идиотом, мы слегка подрались, выпили, потом выпили еще. К утру я живописал ему Кира в самых романтических подробностях — какие у него глаза, как он улыбается и эту его манеру принимать вид невинной монашки. Тоха кивал, рассказывал что-то в ответ. Скорее всего, ни один из нас другого не слушал — и тем мы совпали идеально. Вечера становились все более и более летними, километровые пробки тянулись за город в пятницу. В будни же улицы наполнялись радостными детскими криками и музыкой из окон. Я почти собрался к Лене в Чехию. Без большого умысла, просто оставаться в моей квартире и постоянно представлять, как в ней со мной живет Кир, было слишком даже для меня. За очередной бутылкой Тоха говорил, что я Вика и слюнтяй. Я отвечал, что он ничем не лучше и сохнет по своему Васе как первокурсник. Тоха ржал, мол, на первом курсе он сох только по тарелке с супом, а тут совсем другое. — Мы с ним нашли друг друга, понимаешь?.. — говорил он, и глаза его сверкали как у сектанта. Лучше бы я его не понимал. Через несколько дней они внезапно явились ко мне домой вдвоем. Кудряшки у Васи были заплетены в косу, майка не прикрывала пупок. Тоха по-хозяйски приобнимал его за бедро и улыбался. Смотреть на них было невыносимо. — Собрались арендовать у меня койку? — мрачно спросил я. Вася улыбнулся и потянул мне маленькую бумажку, сложенную вдвое: — Зашли передать привет. Они уже ушли, а я все стоял в дверях, держал эту бумажку в руке и не находил сил ее развернуть. Наверное, понимал, что после этого вся моя жизнь разделится на «до» и «после», хотя в тот момент ни о чем таком не думал. На бумажке было 11 цифр и неровная, как будто взволнованная строчка: «Переписки по ночам — лучшее в романе, да?»