Идиот

      – Конечно, чего ещё можно ожидать от того, кто почти идеально вписывается в образ Болконского…       – Что же, Лев Николаевич, если вы хотели задеть меня, вам придётся придумать что-то более…       – Болконского-старшего! Чёрт подери…       Они спорили часто, но их споры куда больше походили на игру, чем на серьёзные дебаты. В такие словесные перепалки люди вступают с уже сформировавшимся мнением, имея про запас короб неопровержимых аргументов. Евгений Иванович Шмидт, светловолосый потомок перебравшихся под крыло Российской Империи во времена Екатерины немцев, «играл» открыто, с вежливой полуулыбкой. Лев Николаевич Аккерман, невысокий, угрюмый брюнет, ко всему относился с презрением человека подневольного. Спор мог возникнуть на любую тему – почти: литература, биология, физика, мифологемы мира древнего и современного, предрассудки, социальные нормы, мораль, честь, религия, воспитание подрастающего поколения, бытовые вопросы обсуждались без зазора совести. Негласное «табу» касалось политики, её Лев Николаевич игнорировал с заслуживающей уважения изящностью. Удивительным образом обе стороны избегали областей своей специализации. Спорить о математике и цифрах значения не имело, если за арабскими закорючками не стояло каких-либо материальных данных. Числа остаются числами, алгебраические преобразования не потеряют истинности, интерпретируй мы цифры иначе, припиши им цвет, запах, мелодию. Историю же Лев Николаевич не любил по той очевидной причине, что игнорировал политику.       Вторую неделю апрель осваивал территорию. Погода не торопилась улучшаться, но снега не было, дожди не лили, ветерок не стремился превратиться в ураган – и на том спасибо. Дни росли, укорачивались ночи. В серость городского пейзажа начали закрадываться намеки на будущую зелень.       В учительской было четверо. На фоне оживленного диалога тихонько, почти нежно, позвякивала ложка в стакане с чаем Михаила Федоровича, добросовестного физика, на постоянной основе скрывавшего своё настроение от окружающих за ровной щёточкой русых усов. Зоя, ответственная за передачу молодому поколению знаний относительно биологии, оседлав стул задом наперёд, с увлечением наблюдала за ходом спора, как ребёнок смотрит любимые мультики.       – Не вижу ничего удивительного в том, что Лев Николаевич предпочитает Достоевского, – c чувством знатока вмешалась она, сделав особый акцент на «Лев Николаевич». Как по команде, дискутирующие повернулись к неожиданно возникшей третьей стороне.       – А что вы по этому поводу думаете? – поинтересовался Евгений Иванович. Историк ко всем обращался на «вы», даже к детям. Льва Николаевича эта показная вежливость, не несущая в себе ничего, кроме сознательного отстранения, раздражала.        – Каждый из вас по-своему прав, – почесав затылок, начала Зоя. – Отрицать талант обоих мастеров глупо. Они описывают жизнь так, как чувствуют, с разных сторон. Мне вот Гоголь больше нравится. Лев Николаевич, не хотите мне компанию на перекур составить?       – Ваше предложение очень кстати, я, вот, вынужден вас покинуть: ещё один урок ждёт, – кивнул Евгений Иванович. Лев Николаевич молча проводил историка взглядом до двери, после чего поднялся и, накинув куртку поверх рубашки, сам вышел из учительской. Зоя себя ждать не заставила.       – Мне кажется, он просто дразнит тебя, как обычно, – констатировала женщина, в третий раз безуспешно щёлкая зажигалкой. За школой, куда они обыкновенно выбирались выкурить сигарету-другую, как удавалось урвать время, дул ветер. Лев Николаевич пожал плечами, прикуривая от спички.       – Это очевидно. Хуй знает, что у него на уме, да и разбираться мне не хочется.       Флегматичная безразличность была основной тональностью, в которой говорил Лев Николаевич. Даже спорил он не повышая голоса, будто бы объяснял непонятливому ученику простые истины.       – Что, правда? Вот ни капельки? Мне кажется, у тебя есть все шансы, я вот с ним уже пятый год работаю, а до сих пор ощущение, будто передо мной не человек, а только одна функция человека.       Зоя Павловна обладала неиссякаемым стремлением к изучению и анализу. Бесконечные попытки понять своих коллег, проникнуть в самую суть их поведения составляли основную часть её программы на последующие лет пять с гордым наименованием «развлеки себя сам».       – А зачем оно мне? Думаешь, мне нужно его дерьмо, своего, что ли, мало? У него в душе бабочки не летают и птички не поют.       – Нет в тебе исследовательской нотки. И на кой чёрт ты пошёл в аспирантуру?       – Я, блядь, математик, программист, если угодно, но никак не психолог.       – Зануда.       Лев Николаевич Аккерман не имел склонности к рефлексии. Жизненный опыт и литература ясно демонстрировала, что случается с теми, кто даёт сомнению прорасти в своей душе. Евгений Иванович был примером человека, вставшего на путь медленного и мучительного самоубийства под гордым названием «рефлексия». Стоило только приглядеться, чтобы увидеть в ясных голубых глазах мутное отчаяние от осознания бескрайней пустоты бытия. Лев Николаевич знал это состояние от и до – потому не давал себе расслабиться, запустить цепочку разрушительных рассуждений. Куда проще жить тупо, почти механически, но украсив это существование какими-то простыми, близкими целями. Так и смысл какой-то получается, эфемерный, шаткий, но, чёрт подери, смысл. На безрыбье и рак рыба.       Читал математик, как бы удивительно это ни звучало, чтобы не думать. Хотя бы о своей жизни не думать. Справляйся он без бессмысленной литературной жвачки, не читал бы. История не терпит сослагательного настроения. Благородно оставленные дядькой книги, начиная от классики, заканчивая малоизвестными советскими авторами, проглатывались полка за полкой.       Лев Николаевич находился в том промежуточным возрасте, когда «молодой человек» уже поздно, а «мужчина» ещё рано, да и внешность мало располагала. Жизнь у него была чуть паршивее, чем средняя, можно сказать спасибо потенциальным высшим силам. Аспирантура заочно, два раза в неделю семинары у гуманитарных и не очень специальностей, три раза в школу на сдвоенную пару. В принципе, на спокойную жизнь для двоих хватало – так уж получилось, что Льву Николаевичу приходилось нести ответственность за ещё одного человека. Этим тихим, не менее флегматичным, чем сам математик, «подкидышем» с невероятно умными глазами была Маша Аккерман. Разбираться досконально в родственных узах, связывавших этих удивительно схожих в бытовых привычках людей было бы делом утомительным и бессмысленным. Посторонним хватало внешнего сходства с веским аргументом одинаковой фамилии, чтобы отделаться коротким «сестра».       Благодарить за всё стоило, несомненно, Евгения Ивановича и его добросовестность. «В школе не хватает преподавателей математики для старших классов», – бросил как-то классный руководитель его сестры, когда Лев Николаевич зашёл занести очередную макулатуру вместе с традиционным «взносом». Вежливая улыбка-полумаска спала со светлого, усталого лица, обнажив довольную кошачью усмешку.       С тех пор прошло больше года.