Идиот

      Смартфон завибрировал на столе, экран загорелся, и на фоне стандартной заставки показалось окошко с новым сообщением:       «Молоко?»       Евгений Иванович быстро подхватил телефон.       «Молоко есть, а что?»       «Буду через пятнадцать минут».       Историк не смог сдержать улыбки. Вот он, весь Лев, в двух коротких сообщениях. Евгений Иванович отложил смартфон. Мужчина удобно устроился в кресле с книгой в руках. Кресло старое, выпуска 60-х, но крепкое: подлокотники, что составляли с ножками одно колченогое, лакированное целое, да две поролоновые подушки, обтянутые потёртой бордовой тканью, под тупым углом друг к другу. Задние ножки были короче передних, отчего кресло это стало излюбленным местом для чтения Евгения Ивановича. В тёплые дни он пододвигал его поближе к открытой балконной двери, подставляя усталое лицо солнечным лучам.       Сегодня у Евгения Ивановича был законный выходной. Встал утром, почистил зубы, позавтракал, выпил чашку крепкого чая - пока Лев не видит, можно пить из пакетика. Уселся читать книгу, проверил новости на компьютере, снова вернулся к книге. Мужчина читал внимательно, иногда возвращаясь к зацепившим внимание предложениям. На одной половине разворота он держал листочек, куда выписывал особенно понравившиеся цитаты огрызком простого карандаша. Время в выходные тянулось тоскливо и долго, безрадостно. Развлекаться историк не умел. Обыкновенно Евгений Иванович занимал себя работой, отдаваясь ей с вдохновением влюбленного. Так уж вышло, искать виноватых глупо, Шмидт с детства страдал от обострённого чувства справедливости. Ему всё время хотелось дойти до самой сути вещей, выяснить, отчего же всё так, а не иначе? Почему одни люди имеют всё, а другие ничего? Отчего людям не жить мирно и согласно, ведь так намного проще, и ссориться совсем не надо. Чем дальше – тем страннее и непонятнее. В Истории Евгений Иванович надеялся найти ответы, но отыскал лишь гору вопросов, ответить на которые в ближайшие лет сто не удастся никому, пока машину времени не изобретут. Если тебе хочется светлого будущего, обучи новые поколения не повторять ошибок тёмного прошлого. Потому Евгений Иванович и решил стать школьным учителем.       Квартиру он выбирал, руководствуясь двумя простыми критериями: чтобы от работы недалеко и цена не кусалась. Однокомнатное сиротство в покрытой узорами замазанных штукатуркой трещин девятиэтажки подошло под оба требования. Старое родительское жильё мужчина продал, почти второпях. Кроме своих немногочисленных вещей перевёз библиотеку и то, что хозяева квартиры не включили в стоимость. После смерти матери ничто не связывало его с двушкой, где по скрипучим половицам бродила тень отца. Могилу Ивана Павловича Шмидта сын навещал раз в год, ранней весной, как только сходил снег.       «От обоев в коридоре блевать хочется», «Как ты живёшь в такой пылищи, господи», «Почему бы тебе не выкинуть к хуям половину этой уродской мебели, когда пользуешься ты только кроватью, сраным креслом и компьютерным столом?» – лучше Льва никто бы не описал холостяцкую разруху жилища Евгения Ивановича. Так живут люди, которым, в принципе, всё равно как и где жить – при удивительной консервативности в отношении вещей постоянного пользования.       Евгений Иванович ещё минут десять провёл в кресле, осилив следующие семь страниц книги, после чего переместился на кухоньку. Низенький холодильник, увешанный выписками из литературы и напоминаниями самому себе, стол, угловой диван в премерзский цветочек, простая кухонька-гарнитур, газовая плита, микроволновка и духовка, окошко без занавесок – но с прелестными зелёными берёзами по ту сторону стекла.       Хлопнула входная дверь, зазвенели ключи. Не отрывая взгляда от книги, Евгений Иванович мог воочию увидеть тонкую фигуру в лёгкой куртке. Вот он входит, ставит пакеты на пол. Раздевается, вскальзывает в тапочки. Ступает по коридору, появляется в кухне. Один за другим появляются на столе продукты. Фрукты, овощи, песочное печенье, яйца и молоко.       – Как знал, кислое. Тебе настолько одиноко, что ты пытаешься вырастить себе собеседника? А это, что, блять, такое? Меня не было меньше недели, а тут уже успела образоваться свалка, - морщится Лев, хлопая дверью холодильника и выкидывая пластиковую бутылку в круглую мусорку.       – И тебе здравствуй. – Евгений Иванович заулыбался. Зашумела вода. Лев мыл руки. – Останешься сегодня, или?..       – Поедим и поеду домой.       И так всегда. Лев редко оставался у Евгения Ивановича, даже после тяжёлых, горячих вечеров он неизменно, выкурив сигарету и приняв душ, уходил. Историк опустил взгляд в книгу, но продолжал поглядывать поверх пожелтевших страниц на Аккермана. Молодой человек чистил картошку, которую сам же и принёс. Как можно было не восхищаться тем, кто способен, не отрывая ножа, очистить клубень? Щёлкнула спичка о коробок, зашипело масло.       Евгений Иванович никогда не был склонен к авантюрам. Обжегшись один раз, он замкнулся в себе, спрятав всё самое дорогое, все переживания и мысли, все надежды и чаяния в глубине души, оставив снаружи лишь то, кем хотел видеть себя сам. Часто так бывает, что люди, оступившись, поддавшись страху, решают больше никогда не ступать туда, где их постигла неудача. Потому Евгений Иванович опасался собственной искренности, и оставаться наедине с тем, другим, не любил. Куда приятнее удерживать бесов внутри, куда приятнее жертвовать собой ради интересов других, прикрывая свои эгоистичные желания. Лев смотрел сквозь маску добропорядочного, одинокого учителя. А, главное, видел.       Картошка урчала в масле, молодой человек курил, щурясь от удовольствия. Евгений Иванович знал, что дома Лев не позволяет себе курить, даже в подъезде или на балконе. У себя историк держал несколько пачек – на порядок дороже, больше всех напоминающих табак, а не производственный мусор, – для тех редких вечеров, когда под одеялом опустившейся темноты, в теплом свете прикроватной лампы Лев откидывался на прохладные подушки рядом с ним. В эти редкие вечера Евгений Иванович и сам позволял себе украсть несколько затяжек из изящных пальцев. Лев Николаевич Аккерман был единственным человеком, который знал, что когда-то давно-давно, будучи ещё некрасивым до неприличия подростком, историк курил.       Евгений Иванович закрыл книгу. Жареная картошка, вилка, стакан молока. Лев сидел напротив, на табуретке. Мягкое весеннее солнце отбрасывало ласковую тень на мрачное, но такое родное лицо математика. Сковорода отмокала в раковине. Хорошо.       – Не хочешь ли съездить со мной на дачу? – поинтересовался историк, после нескольких минут тишины.       – У тебя есть дача? – Лев почти не удивился, в его голосе было больше издёвки, чем скепсиса. Вообразить себе Евгения Ивановича, возящегося с грядками или мангалом, Льву было сложно. Что до остальных, то они наверняка так и представляли себе Шмидта «на выезде». Молодой человек старался не загадывать. Обманщику легче других выгадать лжеца. Привыкши скрывать от чужих всё, что не вписывалось в роль «порядочного юноши», заботливого брата, порядочного студента, многая другое, многая другое, Лев Николаевич без труда раскрывал знакомые уловки в поведении историка. Из этого любопытства двух одинаково спрятавшихся от мира людей и выросли их странные, но гармоничные отношения       – Родителей. Я редко туда езжу, но… Район там тихий, половина местных бабушек померла, дом на краю, на склоне почти, природа.       Математик предпочёл не смотреть на Шмидта, опустив взгляд на клеёнчатую скатерть. Бежевые квадраты, подсолнухи, ужас какой.       – Не думаю, что смогу.       Евгений Иванович не мог ожидать другого ответа. «Я ничего не потеряю, если мне запретят работать с детьми. В моей профессии можно быть сколько угодно эксцентричным. А куда ты, пидор эдакий, пойдёшь, потеряв работу? Хотел бы я посмотреть, как ты будешь переезжать», – абсолютно спокойным, будничными тоном обрывал Лев любое предложение выбраться вместе куда-нибудь за пределы квартиры. Причина весомая, но не единственная.       – Дай угадаю, Маша? Ей скоро семнадцать исполнится, а ты всё как курица с яйцом…        Лев устало вздохнул. Говорить о делах семейных он не любил. Детство хотелось забыть, как дурной сон, выкинуть из головы. Конечно, бывало и хуже, но оправдание из этого слабое. Больше всего на свете Лев боялся повторить ошибки дядьки. Получалось неуклюже, конечно, но Аккерман старался дать своей подопечной хотя бы необходимый минимум родительской заботы и ласки.       – Соль передай, пожалуйста. Тебе скоро сорок исполнится, но я…       – Хорошо, хорошо. У тебя ещё есть несколько недель, чтобы подумать.       – Не могу ничего обещать.

***

      Лев Николаевич вернулся домой около девяти часов вечера. Маша уже закончила ужин – он же обед на ближайшие несколько дней. Молодой человек нашёл девушку в её комнате. Каждый раз, переступая порог классной комнаты, математик благодарил небеса за то, что ему достался под опеку такой тихий, покладистый ребёнок. Стоило только представить вместо спокойной, флегматичной девочки Егера – волосы вставали дыбом. Егор Григорьевич, как бы назвал его историк, отличался среди одноклассников бойкостью нрава и абсолютной, непроглядной тупостью в математике. Любое полено справлялось с геометрией элегантнее этого громкого недоразумения. И почему только Маша с ним дружит?       Дядька привёл девочку три года назад, ей только-только исполнилось четырнадцать. «На твою ответственность, квартиру вам уже оформил, осенью переведётесь в другую школу, к дому ближе», – Дядька никогда не церемонился. До этого Лев жил в гордом одиночестве, как мать умерла, только Дядька заходил проверять время от времени, да соседка. Жили они тогда в совсем другом городе, в совсем другой местности. С каким удовольствием Лев покидал родные стены ради университетского общежития. Оттуда Дядька его и вытащил в трёхкомнатную квартиру, довесив неизвестно откуда взявшуюся родственницу.       – Ты голодная? – спросил математик, встав в дверях комнаты Маши. Девочка подняла голову от тетради, убрала прядь за ухо, чтобы лучше видеть «брата» и кивнула:       – Да, я хотела дождаться тебя.       Неожиданно для самого Льва Николаевича они быстро нашли общий язык. Сказывалось ли Дядькино воспитание, слабые родственные узы или схожесть темперамента, если не всё вместе – разбирать дело гиблое. Домашние обязанности делились по остаточному принципу: пришёл первый домой – готовишь еду, если еда есть – занимаешься уборкой.       На кухне стояла большая кастрюля плова. Аккерманы постепенно осваивали кухонную технику, отваренный в пароварке рис вышел недурно.       – Соли не хватает, но это терпимо. Ты приправу из пакетика брала? Для первого раза хорошо, но лучше я тебе покажу, как самому подбирать специи.       Маша кивнула. Младшая разговорчивостью никогда не отличалась, как и сам Лев Николаевич. Молодой человек понимал, что ничего в этом криминального нет, это всё фамильная флегматичность (Дядьку стороной обошедшая), но всё же старался разговорить девочку. Сперва приходилось делать над собой усилие, вопросы получались неказистыми, кособокими, но сейчас стало легче. Лев знал друзей своей сестры, и шумного Егора, которого Маша постоянно вытаскивала из неприятностей, и мечтательного Алёшу – тот, кажется, был одним из любимых учеников Евгения Ивановича, пусть склонности имел больше по части наук естественных.       За столом они обычно не говорили. Разве что после, во время уборки, если Маше нужна была помощь с заданием. Лев прекрасно понимал, что с её стороны это точно такой же жест, как его вопросы о друзьях. Младшая могла справиться сама, но шла с вопросом…       Пока Лев Николаевич мыл посуду, девочка вдруг неожиданно робко поинтересовалась:       – Егор приглашает друзей на праздники за город. Взрослые будут, могу ли я…