Идиот

      «Не хочешь ли съездить со мной на дачу?» обернулось двумя электричками и полуразвалившимся автобусом времен Великого Вождя. Без малого четыре часа и около двухсот километров на север от нерезиновой.       От автобусной остановки пройти ещё немного вглубь, мимо полуразвалившихся домишек, проглядывающихся сквозь голые ветки деревьев. Летом только конёк будет торчать из-за крон или маленькое чердачное окошко. А сейчас — самое начало мая. Природа ещё серая, земля ещё держит на себе холод предыдущих месяцев. Чёрт бы побрал этот континентальный климат с его холодными, долгими зимами и жарким, но коротким летом.       Шли Евгений Иванович и Лев Николаевич молча. Ехали молча, оба уткнувшись каждый в свою книгу. Художественная литература затягивает куда больше заунывных университетских учебников. Часто Лев поднимал глаза в окно, бегло оглядывал вагон, подсматривал за Евгением: как сменялось спокойствие немым воодушевлением или восторгом, как свет солнца обрамлял светлую голову хрупким сиянием, как…       Дом оказался под склоном холма. Тропинка огибала большой куст сирени и почти сразу упиралась в трухлявый забор. Впрочем, ни замка, ни самой калитки — сразу за спуском, в тёмном ореоле деревьев приютился домик. Простой, почти стандартизированный, но при этом аляповато, почти умилительно нарядный. Фасад когда-то был выкрашен жёлтой краской, а стены сеней синей. Сейчас от былого великолепия осталось лишь бледное воспоминание. Они спустились по сырой траве ко входу.       — Я провожу здесь две недели. Одну в июне, одну в августе, — пояснил Евгений Иванович, борясь с неподатливым замком. Отдыхать этому трудоголику было незачем. Продать дом? Получить деньги, очередные ненужные деньги? Для жизни хватало и зарплаты, хватало за глаза. Лев Николаевич большую часть своей юности провёл в деревенском доме, в богом забытом поселении той части России, где новый год наступает раньше всего. Больше всего в городе Аккерман не любил метро.       Сени встретили их темнотой и пылью. Массивный комод, заваленный самым разнообразным хламом, начиная от соломенных шляп, заканчивая старой переноской для кота; под лавкой, справа, ряд резиновых сапогов гигантского размера, старых кроссовок, а на окошке кружевной, невесомый тюль, как покрывало над сухими мухами, что украшали узенький подоконничек. Грязь, казалось бы, разруха, но в то же время всё это нагромождение не выглядело так уродливо и неправильно, как ненавистные Льву Николаевичу обои в мелкий цветочек.       Заунывно и жалобно звякнул колокольчик, когда двое прошли из сеней дальше: ещё один шкаф, лестница на чердак да три двери.       — Направо горница, налево дом, впереди открытая веранда. Мне хватает одной комнаты, а в горнице я обустроил кухоньку. Так что можешь располагаться.       Евгений Иванович позволил себе немного больше обычного, проведя по волосам Льва: от шеи, по колючему ежику волос, до затылка.       День прошёл в бытовых хлопотах, и это успокаивало. Лев мыл, стирал, готовил, раздавал указания Евгению Ивановичу, а он спокойно, если не радостно, помогал. Так к концу дня трещала дровами буржуйка, прогревая жилую комнату, на большей из двух скрипучих кроватей было расстелено свежевыстиранное бельё, а в пузатом заварочнике с аляповатыми цветочками томился чай с душицей.       Разговоров было мало: оба приехали отдыхать. Отдыхать от постоянных забот, от многочисленных разговоров, от вечных рамок, от чертового города. Сбросить навязанное, отодвинуть лишнее и нервное. Получилось плохо. Но ведь получалось? Видеть Евгения Ивановича при деле — с тряпкой в руке, с топором, со счастливой, усталой улыбкой на лице — было непривычно, оттого всё вокруг походило на странный, но радостный сон.       Когда ночь опустилась сырой свежестью на деревеньку и дом уже был заперт, можно было отбросить последние предрассудки вместе с ветровкой, с водолазкой, сырыми джинсами. Когда в буржуйке тлеют угли, а мутный, теплый свет массивной настольной лампы освещает противоположный угол комнаты, можно откинуть уголок тяжёлого верблюжьего одеяла и опуститься на белые прохладные простыни. Когда никто не слышит, когда чужие руки непрерывно касаются тела, а под пальцами ощущается живое тепло, когда душа наполняется смешанной со стыдом негой, когда шепот, ворчание, тихий смех не затихают в глухой комнате и можно заменить паршивое «Евгений Иванович» на негромкое «Шмидт, старый ты чёрт».       Лев заснул первым. Звезды смотрели в окно с иссиня-черного неба, проглядывающего через нелепые занавески, через два слоя стекла, через ветки дерева черешни.       — Когда я был маленьким, к концу лета мы собирали яблоки, грибы и черешню. За грибами ходила мама, иногда она брала меня в лес, но мне куда больше нравилось залезать на верхушки деревьев, чтобы собрать ягоды там.       Евгений Иванович говорил бездумно, полушёпотом, поглаживая плечо Льва. Он рассказывал о том, как красиво здесь бывает летом — когда деревья покрываются листвой.       — Между рябинами отец вешал гамак. Он часто дремал в нём после обеда, подложив под спину оставшуюся от прошлых хозяев дома телогрейку.       Подпускать воспоминания близко – опасно. Но теперь на место светлой памяти детства пришли новые. Силуэт Льва на фоне плиты. Слева окно, а над головой полки с баночками, скляночками, висят травки и доски, ножи и поварёшки. Он стоит в своей черной ветровке, как будто обгоревшая палка, такой же изломанный, как голые ветки деревьев. А вот Лев берёт двумя руками чашку, обхватывает её ладонями и весь съеживается на стуле. Взгляд спокойный, серые глаза не леденеют, стоит только мысли Аккермана вернуться к сестре, работе, учёбе.       Сон никак не шел. Пришлось взять в руки книгу.

***

      Лев проснулся первым. Что-то тяжёлое навалилось сверху, а прямо перед носом лежала рука Евгения Ивановича. Юноша поморщился. Голова болела от вопиющего пересыпа, тело затекло, в горле пересохло. Обстановка требовала немедленной оценки и поиска кратчайшего пути к побегу из медвежьих объятий. Взгляд зацепился за бардовую книгу: Шмидт заложил нужную страницу пальцем, так и уснул с книгой, идиота кусок. Лев приподнялся на локте и ловко выудил том. Сдержать смех оказалось сложно.       На титульном листе значилось :

Фёдор Михайлович Достоевский

«Идиот»