The price of liberty

Оторви меня и выбрось, я не нужен, Убеги скорей, закройся, я опасен, Подожди, вернись, забудь дурные шутки. Ты люби меня, как можешь, я передумал.

Стив не выдерживает и прилетает к Т'Чалле ровно через неделю. Он просто не может - не может и все тут - смириться с тем, что совсем недавно рядом с ним был Джеймс. Он касался его, обнимал, целовал, сопел в ухо ночью и пил крепкий кофе по утрам. Роджерс привык даже к вездесущему запаху нереально крепкого табака. И лишиться этого всего вот так внезапно - больно. Т'Чалла смотрит на Стива понимающе, молча пропускает его в комнату Барнса, впрочем вряд ли можно называть так место, в котором находится даже не человек, а просто бесчувственная, погруженная в долгий сон ледышка. Но Стиву наплевать, потому что эта ледышка - самое дорогое, что есть в его жизни, и он готов весь мир послать к черту, если тот не способен этого понять. Т'Чалла способен. И Роджерс благодарен ему так, как, пожалуй никому и никогда благодарен не был. Забавно, что понять его смог человек, которого Стив, в общем-то, и не знает даже. Тот же Уилсон, например, старательно делает вид, что не замечает покрасневших опухших глаз друга. Как будто бы все нормально. Только вот ничерта не нормально! Стиву больно и плохо. Так больно, словно его ежедневно проваривают в кипящем масле. Он действительно может сказать, что живет в аду. И от этого тошно настолько, что челюсть сводит спазмами не то от застрявшего в горле крика, не то от реальной тошноты. Баки спит. Если, конечно, эту криогенную муть можно назвать сном. И выглядит он таким спокойным и умиротворенным, что на какой-то миг Стив даже задумывается, а нужно ли вообще кому-то кроме него то, что он собирается сделать? Но Роджерс тоже может быть эгоистичным. Чёрт возьми, он должен сделать это, просто потому, что ему так надо. Иначе Стив совсем свихнется. <Эй, проклятый жестокий мир, тебе нужен чокнутый супергерой?! Баки "размораживается" секунд тридцать. И за это время Стив успевает сгрызть ногти почти под корень, и даже где-то глубоко в душе посокрушаться, что не курит. Идеальному Капитану Америка сложнее всех справляться с тревогой и беспокойством. Потому что по общим представлениям, идеальный Капитан Америка не должен испытывать ни тревоги, ни беспокойства. Иначе какой он тогда герой? Пожалуй, тяжелее всего - видеть надежду и счастье в расфокусированном взгляде Баки. Стив впервые, наверное, понимает, как глупо было пробуждать Джеймса, не имея ничего, что можно ему предложить. Нет, конечно, Роджерс все еще может предложить Барнсу себя. Всего, без остатка. Но где гарантии тому, что Баки это действительно нужно? Стив смотрит на Джеймса и слегка качает головой, с ужасом наблюдая, как рушится огонек надежды в глазах Барнса. "Прости, Бак, но ничего не изменилось. Я просто эгоистичный придурок, который жить без тебя не может". Баки понимает это сразу. И, на самом деле, нельзя сказать, что возможность увидеть Сопляка снова кажется ему ненужной и бессмысленной. Если подумать, то сейчас Джеймс не так уж и опасен. Вряд ли Т'Чалле, и уж тем более Стиву, придет в голову мысль пробуждать Солдата. А значит, все хорошо. Нет, Барнс не сможет остаться с Роджерсом, но, по крайней мере, у них есть время. То самое блядское время, которого у них никогда не было раньше. - Привет, - натянуто улыбается Баки, а губы его не слушаются. Это похоже на онемение после визита к стоматологу. Только вот в таком состоянии находится не только рот, а все тело Джеймса. Это был бы очень странный стоматолог... - Бак... - шепчет Стив так, словно он не верил до конца в то, что может видеть его снова. А потом он срывается с места, вытаскивает Баки из чертовой криогенной камеры, подхватывает на руки и выносит из комнаты. Джеймс холодный, просто до ужаса ледяной, и Роджерсу страшно даже. Этот холод неправильный, неживой. А Баки ужасно смущен происходящим. Давным-давно он сам носил Сопляка на руках, когда тот простужался. Джеймс купал Стива, переодевал, кормил и укладывал спать. Все сам. Вешать такую заботу на Сару было бы слишком жестоко, ведь женщина и так настрадалась сполна. К тому же, Баки всегда знал, что Сопляк его. Родственная душа, если хотите. Еще задолго до начала их отношений Джеймс понимал, что связан с Роджерсом. Это была странная привязанность, не похожая на привычную дружбу. Ни на что вообще не похожая. Потом, конечно, в бесшабашную разгульную жизнь Барнса ворвалась любовь, и все, наконец, стало на свои места. На самом деле, было немного странно, что Сара не имеет ничего против отношений сына с Джеймсом. Возможно, все дело в том, что Баки был в жизни Роджерсов всегда, и она просто не представляла другого исхода. Но еще женщина доверяла Барнсу, как самой себе, вверяя самое сокровенное, что у нее было, без опаски. Баки смотрит в усталое лицо Стива и думает, что, видимо, Сара сделала это зря. Теперь Роджерс несет его, растирает то ли спиртом, то ли какой-то вонючей мазью, укутывает с головы до ног, точно Джеймс простудился, что глупо, конечно, какая, к черту, простуда у суперсолдата? Они поменялись ролями. Баки надеялся, что этот день не настанет никогда. Как он может защитить Сопляка, если сам же и является его важнейшей причиной для беспокойства? - Почему ты разморозил меня? - спрашивает Барнс, когда наконец согревается. Он стоит около распахнутого настежь окна и курит. В голове приятная пустота и Джеймс благодарен Стиву за эту разморозку гораздо больше, чем показывает. Глупо было бы проявлять радость, если потом все равно придется вернуться в криокамеру. Роджерс устало трет перносицу, вздыхает тяжко-тяжко и говорит: - Я просто не хочу, чтобы однажды ты проснулся и понял, что мир в котором ты живешь - больше не твой. Что в нем не осталось ни одного человека, которого ты знаешь. Я, к сожалению, тоже смертен. И подвержен старению. И, проснувшись спустя много лет, ты можешь обнаружить седого морщинистого старика. Или гранитную табличку с именем Стивен. Г. Роджерс. Баки вздрагивает, как от пощечины. Честно говоря, ему подобная мысль и в голову не приходила. Стив прав. И от этой правды больно почти физически. - Иди сюда, - просит Джеймс. Ему действительно нужно сейчас присутствие Роджерса. И у них есть целый день, который можно провести только вдвоем. Этого ничтожно мало, но, когда Баки думает, что если бы не потрясающее упрямство Стива, то они оказались бы лишены и этого, он начинает впитывать каждую секунду. Они целуются до опухших растрескавшихся губ и боли в челюсти. Зацеловывают каждую клеточку тела друг друга. Занимаются любовью до сорванных от стонов связок (Джеймс всегда ненавидел подобную формулировку, но сказать, что он "трахается" со Стивом - язык не поворачивается. Это не просто секс). Валяются в обнимку, слушая "In a little gipsy tea-room" Берта Эмброуза. Танцуют, хотя, Стив скорее занимается оттаптываним ног Джеймса. Едят подгоревшую пиццу, которую сами же и приготовили. И засыпают, переплетясь друг с другом так, что совершенно не понятно, где кончается Роджерс и начинается Джеймс. А потом наступает утро. Баки хочет остаться и проводить вот так каждую минуту своей дурацкой, совершенно неправильной жизни. Но не может. У него есть гребаные обязательства перед собой, миром и Сопляком. Монстр внутри него никуда не исчез. Он просто дремлет, выжидая подходящего момента. И Джеймс не хочет проиграть эту войну снова. Он правда был бы рад, если бы Стив разлюбил его. Выбросил из жизни и сердца, как что-то ненужное. Баки хотел бы накричать на Роджерса, прогнать его на все четыре стороны, обложить грязной бранью. Оттолкнуть. Но на это нет сил. - Мне пора, Стив, - говорит Джеймс, и ему тяжело смотреть в лицо Роджерса. Тот как будто бы еще более осунулся. Это дается нелегко им обоим. И, наверное, как в старые-добрые времена (Барнс вынужден с горечью признать, что они были действительно добрыми), это придает ему силы. Он обязан быть сильным ради Сопляка. Во что бы то ни стало. Именно поэтому, залезая в криокамеру, Баки не кричит "я передумал! Стив! Вытащи меня отсюда, Стив! Вернись! Я буду самым ручным монстром из всех, когда либо существовавших в мире!", хотя очень хочет это сделать. Он мужественно улыбается и говорит: - Все нормально, Сопляк. Я буду ждать тебя. - Я обязательно вернусь, Бак, - шепчет Стив, глотая слезы, на которые не имеет права. Роджерс запускает заморозку сам.