The price of liberty

Sweet dreams are made of this. Who am I to disagree?

Баки не может заснуть. Не может взять себя в руки, успокоиться и перестать думать об ужасном прошлом, суровом настоящем и слишком уж туманном будущем. Что бы там ни твердил Стив, у него нет абсолютно никаких шансов на нормальную жизнь (Баки очень хочется сказать "счастливую", только вот неприятный внутренний голос вполне рационально подсказывает, что счастья в его жизни уже не будет). Наконец он не выдерживает, поднимается с кровати и, словно вор, крадется в комнату Роджерса. Джеймс не знает, почему ведет себя так, будто совершает что-то преступное. Просто в какой-то момент, глядя на изможденное лицо Сопляка, Баки думает, что ему определённо нужно время, чтобы обмозговать ситуацию. Им обоим это нужно. Но Баки все-таки не выдерживает. Открывает здоровой рукой дверь, мягко ступает по невыкрашенным половицам и забирается к Роджерсу на кровать. Сопляк не спит, но делает вид, что не замечает возни Барнса. Его выдает вымученная, плохо скрываемая улыбка. Но Джеймс рад, что сейчас не приходится говорить что-нибудь. Ему противно думать, что по сути, без своей бионической руки он является простым инвалидом. Еще большим, чем казался с ней. И это уже не говоря о том, что в мозгах у Барнса гребаная бомба, механизм которой запущен, а когда рванет - неизвестно. И единственное, что ему осталось - забираться вот так под одеяло к Стиву, старательно изображающему сон, и лежать, слушая его дыхание. Баки всем телом льнет к теплому боку Роджерса, стараясь словно слиться с ним во что-то общее. Сопляк теплый, как огромная живая грелка, и Джеймса очень быстро начинает клонить в сон. Он смотрит на Стива осоловелым взглядом и, плохо соображая что делает, шепчет: - Жаль, что нельзя стать тобой. Тогда нам бы не пришлось никогда расставаться. - Но мы и не расстанемся, Бак, - говорит Роджерс, проваливая легенду о том, что спит, полностью. Джеймс слышит эти слова сквозь сон, и даже в таком состоянии понимает, насколько неправдоподобно они звучат. Он мягко улыбается, думая, что Сопляк всегда был законченным идеаллистом и романтиком. Стив целует Баки в висок, прижимая к себе крепко-крепко, и думает, что ради этого можно было сразиться и с целым миром. И так относительно хорошо проходят все их дни. С самого утра Джеймс шарахается по дому, как тень, а вечером заползает к Стиву в кровать и шепчет какие-то милые, необходимые им обоим глупости. Эта идиллия заканчивается неожиданно. Баки понимает умом, что Стив вовсе не виноват в произошедшем, но отделаться от горького, как полынь, чувства досады не может. Хотя, злится-то он скорее на себя, потому что ни один человек на свете (кроме Г.И.Д.Р.-ы, разумеется) не виноват в том, что у Барнса мозг, как у какого-нибудь робота. Это случается вечером, когда Роджерса в очередной раз пробивает на романтику и он зовет Баки посмотреть на звезды. Они часто так делали в далеком прошлом, и Джеймс даже рад, что может повторить это снова. Попытаться притвориться, что ему двадцать восемь лет, и из всех забот у него только одна: чтобы с Сопляком все было хорошо. Это, кстати, не сложно сделать. Хотя, можно не обращать внимание, что вы запиханы в совершенно чужой, враждебный век, но трудно делать вид, что все отлично, когда у тебя нет левой руки. Джеймс старается делать вид, что все в порядке, потому что это нужно Стиву: нужно знать, что он в норме. Они смотрят на эти чертовы звезды, тесно прижавшись друг к другу, и Роджерсу кажется, что все хорошо настолько, насколько вообще может быть хорошо после всего того, что они пережили. - Смотри, Бак, спутник... - Стиву кажется безумно романтичным показать Баки, что жизнь вокруг течет так же мирно, как и раньше. Но он никак не ожидает, что Джеймс внезапно посмотрит на него мутным пустым взглядом и завалится на бок, словно выключенная заводная игрушка, - ... летит. Чёрт возьми, он и правда выключил его! Нет, разумеется Стив знал, что у Барнса есть какое-то стоп-слово. Но он никогда бы не смог предположить, что им окажется гребаный "спутник"! Роджерс растерян, напуган до чертиков, и, подхватывая Баки на руки, он может думать только о том, что вырыл сейчас настоящую яму для их отношений. Джеймс очень болезненно воспринимает свою инакость, и неизвестно, как он отнесется к произошедшему. Баки приходит в себя где-то к полудню, остекленевшим взглядом обводит комнату и говорит: -Я так больше не могу. Стиву больно. Больно слышать это от человека, который дорог ему больше всего на свете. И ему хочется закричать " Замолчи!", но он даже на это не имеет права. - Бак, зато теперь мы знаем, что подобное может произойти, и никогда не станем повторять этой ошибки. Все хорошо, ну. - Ничего не хорошо, Стив, - хрипло говорит Барнс, бледный, как смерть. Глаза его, воспаленные и красные, смотрят на Роджерса доверительно и устало. - Нет ничего хорошего в том, что любой человек, получивший подобную информацию, сможет управлять мной, как игрушкой. Ты хоть примерно представляешь, что может натворить тот, кто обладает подобным знанием? Что Я могу натворить не в тех руках?! Ты это понимаешь? Стив понимает. Он осознает эту правду-матку особенно остро, но не собирается показывать этого Баки. Серьёзно, Стив бросил всех ради Джеймса вовсе не для того, чтобы сейчас их гипотететическому счастью пришел конец. - Я не хочу жить в страхе, что кто-нибудь прознает о том дерьме, что спрятано в моей голове, и попытается использовать меня в своих целях. Я устал, я смертельно устал быть чужим оружием. - Я понимаю, Бак, - неуверенно говорит Стив. А что он еще может сказать? - Да нихрена ты не понимаешь! - рычит Джеймс, стискивая рукой простынь. - И никто не понимает. Это... жутко... Баки хочется сказать "Это жутко, жить с осознанием, что однажды я могу навредить тебе, Сопляк". Но он проглатывает эти слова, потому что легче от них никому не станет, а то, что он хочет сделать, ударит по Стиву и так. Причинять Роджерсу лишнюю боль нет нужды. - Что ты предлагаешь? - спрашивает Стив, догадываясь, что услышит, и заранее холодеят от ужаса. - Тебе не понравится ответ, - тихо произносит Баки, отвернувшись к стене. - Ты не видел мои сигареты? Роджерс неопределенно кивает куда-то в сторону, и Джеймс встает, нашаривает на тумбочке пачку, выбирается на балкон и судорожно закуривает. Он много думает, уничтожая несколько сигарет подряд, пока не приходит к выводу, что решение, принятое им, хотя и жутко болезненное, но единственно правильное. - Я хочу, чтобы меня снова погрузили в сон, - заявляет Барнс, возвращаясь в комнату. Стив застывает с открытым ртом. Да, он знал, что услышит что-то подобное. Но был совершенно не готов. Да и нельзя быть готовым к том, что человек, которого ты беззаветно любишь, заявит, что хочет тебя покинуть. Снова. - Баки, не глупи, - говорит Роджерс тем тоном, каким разговаривают с маленькими детьми. Или самоубийцами. - А я и не глуплю, - ухмыляется Джеймс, а глаза его лихорадочно блестят. - Можно сказать, это самое здравое решение за всю мое гребаную жизнь. Т'Чалла сможет помочь в этом. Сможет же, да? Стив смотрит на Баки так, словно тот вогнал ему между рёбер нож. И Джеймсу больно, действительно больно. Он не хочет ранить Сопляка, но другого выхода и правда нет. Баки закрывается у себя в комнате, читая Паланика. А Стив нервно ходит по комнате до тех пор, пока не приезжает Романова. - Стив, я правда не знаю, что сказать, - произносит Наташа, прижимая Роджерса к себе. - Единственное, что ты можешь сделать в этой ситуации - уважать его выбор. Он мучается, Стив. - Нат, я просто не могу его потерять. Не могу, и все тут. - Я знаю, Кэп, я знаю. Но у нас есть шанс все исправить. Старк поможет, он умный, - шепчет Романова, гладя Роджерса по напряженным опущенным плечам. - Тони? Поможет? После всего, что было он едва ли захочет меня видеть. - А ты попробуй поговорить с ним. Нормально поговорить. Рассказав вообще все. И он поймет. А пока дай Баки возможность сделать то, что он хочет. Подари ему право решить все самому. Освободи его, Стив. Роджерс понимает, что Наташа права. Тысячу раз права... Ему ужасно хочется поступить эгоистично. Впервые, пожалуй, за всю свою жизнь сделать то, что нужно ему, а не другим. А потом он вспоминает лицо Баки. И это решает все. - Собирайся, - говорит Стив, входя в комнату Джеймса после отъезда Романовой. - Я звонил Т'Чалле. Он согласен тебе помочь. Баки смотрит на Роджерса с поразительной смесью боли и счастья во взгляде. "Спасибо". Они приезжают в Ваканду так быстро, как это вообще возможно. Т'Чалла и тут оказывает им содействие. Он проводит их в комнату, специально подготовленную для Барнса. Стив видит криогенную камеру, и у него начинает кружиться голова. Больше всего это похоже на склеп и он действительно не уверен, что такой исход способен подарить Джеймсу свободу. А Баки, напротив, удивительно спокоен. Он одет в белое, и Роджерс понимает, что никогда еще не видел Барнса в белом. Ему идёт. - Ты уверен? - спрашивает Стив, прижимая к себе теплого Баки. Пока еще теплого. - Как никогда в жизни, - говорит Джеймс, и на лице его блуждает счастливая улыбка. - Ты справишься, Сопляк. Я ведь ухожу не навсегда, верно? Только до того момента, пока не найдется способ вытащить эту дрянь из моей головы. Стив кивает. Он боится, что эти слова могут стать очередной ложью в их и без того не слишком-то правдивой истории. Здесь каждый обманывает сам себя. Стиву страшно, что он потеряет Барнса снова. Но кто он такой, чтобы решать, что будет лучше для Баки? Джеймс целует Роджерса так, словно прощается навсегда. Т'Чалла тактично отворачивается к стене, чтобы не смущать их пристальным вниманием. Он прекрасно понимает, каково сейчас Стиву. Он тоже терял близких людей... Впрочем, трудно найти в их среде хоть кого-то, кого не постигла бы эта участь. Супергерои - люди. И чувства у них тоже человеческие. Стив Роджерс плачет, как ребенок, когда Баки залезает в криогенную камеру. "Сладких снов, Бак" Баки Барнс любит Стива так, как, наверное, никто никого не любил. Это чувство и разрушительно, и созидательно одновременно. Оно - лучшее, что случалось с Джеймсом Бьюкененом Барнсом за всю его жизнь. Баки любит Стива, но не может с ним остаться.