sprinter

Все пути одинаковы: все они ведут в никуда

«Хуже тебя сына не придумаешь» «Что ты за человек вообще?» «Почему ты сам не подходишь к учителям? Это ведь тебе нужно, тебе школу заканчивать, а не им» и коронное «Ты ничего не добьешься с таким отношением к учёбе!» «Заткнись, заткнись, заткнись, пожалуйста» - еле слышным шепотом отчаянно просит Чонгук, зажмурившись устало, когда сквозь ненавязчивую музыку без слов слышит очередные едкие комментарии матери из-за закрытой двери. Все как всегда. Он ставит на паузу песню, щелчком сворачивая окно браузера с недоделанным докладом по географии про Индию, который нужно завтра принести к третьему уроку, вытаскивает обречённо белые наушники, перевешивая их через экран ноутбука, и просто ждёт, как приговорённый к смертной казни: за тонкой стеной его комнаты женщина снова пытается читать воспитательные нотации, истерично ругаясь на запертую дверь, потому что как так, что родной сын отгораживается от семьи, и как Чонгук вообще смеет так поступать. «Ты испорченный и ни на что негодный паразит» Она с концами доламывает скрипучий старый замок на двери спустя минуты две, слишком резко дергая за хлипкую матовую ручку, что после остаётся в ее крепко сжатой ладони, врывается в комнату быстрыми и тяжёлыми шагами (и как ей восьмой месяц беременности не мешает) и, нетерпеливо и нервно разворачивая за спинку черного кресла Чонгука к себе лицом, раздражённо начинает всё с самого начала: откровенно тупые условия насчёт учёбы и поведения, какие-то дурацкие и совсем неправдоподобные угрозы, которые повторяет из раза в раз. Чонгук, честно, всё, что угодно, отдал бы за прекращение мозговыноса, за то, чтобы просто сбежать отсюда на пару-тройку часов, но лишь вымотанно закатывает глаза к потолку, очень надеясь глубоко внутри, что очередной воспитательный приход у матери скоро пройдёт. По мозгам заводят, проезжаясь катком или асфальтоукладчиком каким-то, старую и от этого еще более раздражающую лекцию про безответственность, про то, что так нельзя ни в коем случае, и, вообще, Чонгук ужасный и самый дерьмовый сын и позорит всю семью своим совершенно неподобающим поведением, заставляя краснеть собственных родителей, которые за него, разумеется, переживают и, конечно же, делают всё для его благополучия в совсем недалёком будущем. Она нудно повторяет буквально через день все нотации по списку, наверно, какому-то, выбешивает этим ужасно, потому что ничего нового никогда не бывает - даже фразы уже шаблонными кажутся, словно списанные с какого-то сайта про воспитание подростков. - Вот станешь отцом - поймёшь, - слишком резко и нервно огрызается мать, встав перед сыном и упершись руками в бока, а Чонгук, скрестив свои на груди, смотрит ей в глаза, не скрывая собственной заебанности от её вечных лекций, от которых, по факту, всё равно никакой пользы нет и не будет, терпеливо выслушивает всю ругань в собственный адрес, стоически молчит и не вмешивается: начнёт возникать - только хуже сделает. На часах в уголке рабочего стола 22:13, а она заканчивать так и не собирается. Директор - неприятный дядечка средних лет с заметной лысиной на затылке, сединой по вискам и ущербно зализанными, будто вечно грязными, волосами, по жизни измятом костюме с неудачным закосом на интеллигентность и гнусавым, до жути просто противным голосом, ставящий паузы в самых неподходящих местах - вечно ездит по мозгам, нудно, муторно и равнодушно, про опоздания, которые на деле раз в полгода, про уроки дополнительные, на которые вот просто кровь из носу, но обязательно нужно идти, даже без вариантов, оставаясь еще на час-полтора, потому что «все равно ничего не сдадите, а так хоть какой-то шанс вас выпустить», сказанное прямым текстом Чонгуку еще год назад. Еще раздражающий буквально всех директор нудит про то, что с таким отношением к учёбе Чонгука выгонят скоро вообще из школы, к экзаменам не допустят, а ведь всего год остался до конца – нужно стараться изо всех сил (а он такой ленивый, что даже остаться не хочет на полтора дополнительных часа). Дома же нудят про будущего ребёнка и «когда она появится - называй Джинхо папой - так будет лучше», про то, что учиться нужно намного, намного усерднее и, разумеется, бегать за каждым ебаным учителем, подмазываясь всеми способами и выпрашивая никому ненужные, тупейшие просто задания для дополнительных отметок, потому что «тебе же это нужно». Блядь. Еще и эта каждый чертов день верещит с поводом и без.

* * *

Чонгук честно ненавидит свою жизнь и себя заодно, но молчит партизаном и виду не показывает вроде как, потому что кому это интересно, и привычно мечтает по ночам, чтобы сигануть как-нибудь под поезд с перрона в метро, когда людей по близости не особо много будет: с разбегу, одним моментом под плотно сжатыми веками и секундной болью, о которой совсем скоро забудется уже навсегда. Думает и уверен почти стопроцентно, что хуже фактом собственной смерти никому не сделает, а насчёт матери вполне возможно, что и лучше даже: сестренка же совсем скоро появится, семейная, сука, идиллия у них на пару с отчимом, а сам Чонгук во всем этом смотрится вообще глупо и совсем неподходяще, словно пятое колесо у телеги - балластное и на деле нахер никому не нужное. И мысли навязчивые лезут каждодневно про то, что если бы его не было вообще и изначально - мать, к примеру, психанула и на аборт сходила, узнав о беременности, - про то, как не мешал бы он никому своим существованием, и все было бы, если не легче, то в любом случае не труднее и не хуже. Он опаздывает на первый урок, за что получает длинную и тупую тираду про то, какой он безответственный, от классной руководительницы, что так нельзя и школу скоро заканчивать, а он, безалаберный прогульщик, еще опаздывать смеет на биологию. Чонгук щурится только (холодное октябрьское солнце из окна напротив прямо в глаза светит, но не греет уже совсем), перехватывая поудобнее школьный рюкзак, кивает в нужные промежутки, даже не слушая ее, пока по-настоящему вредная женщина с вечным пмс воздуха в легкие набирает побольше для продолжения, слишком некрасиво и картинно тыча Чонгуку своим коротким пальцем с облупившимся бордовым лаком в грудь, и кривит губы неприятно и отталкивающе, смотрит с вроде как укором, в котором читается только что-то из серии про собственные семейные проблемы и последующий отыгрыш на учениках. Чонгук думает совершенно не в тему, пока боковым зрением считает мелкие трещинки персиковой краски возле белой оконной рамы, что если бы она оказалась героиней сказки там какой-нибудь, то обязательно была бы там самой злой ведьмой, главным антагонистом на протяжении всего повествования. - Можно мне идти? - хочется послать классную с ее придирками вечными (подросток все еще опаздывает раз в полгода, но кого это волнует), но нельзя – уважение, остатки воспитания и все дела. - Иди, - говорит она раздраженно и противно, словно главному гопнику одолжение делает, нервно указывая рукой в сторону широкого коридора с семью белыми дверьми по правую сторону, - и перестань каждый день опаздывать. «К черту иди, дура» - зло думает Чонгук, нехотя поворачивая к кабинету математики.

* * *

Хосок открывает ключом входную железную дверь, толкает ее ногой, потому что снова заело старый замок, ежится из-за вечного холода при стопроцентно закрытых окнах, когда только-только входит и на автомате щелкает на выключатель, и вытаскивает свои черные наушники из-под толстовки вместе со старым, но исправно работающим плеером, когда полусдохшая лампочка в коридоре, висящая только что не на одном проводе, насмешливо мелькнув на прощание, перегорает с концами. Парень смотрит пару секунд на неё, тяжело вздыхает с почти неслышным «твою мать», щурится из-за непривычной темноты и снова ежится от холода, потирая руки и кидая рюкзак на пол в коридоре. У Хосока есть крыша над головой (даже не протекающая) и работа, с которой действительно повезло и от дома - всего пять остановок. У Хосока есть в лексиконе слова «всегда», «привычно» и «вечно». У Хосока есть такая необходимая всем ебучая стабильность в жизни. Хосок почти готов сдохнуть от скуки в свои почти двадцать два.