sprinter

(где-то там, на небесах, уже пошёл отсчет)

Это больше всего похоже на какую-то внутреннюю войну, на открытое противостояние между собственными частями, когда одна всё еще трепыхается отчаянно и очень хочет чего-то неопределённого и непонятного, но хочет и это главное, с целями там, с настоящей маленькой революцией, которая изнутри - пусть только все до самых границ достанет, а другая половина - уже давно, крепко и основательно осела в своей зоне комфорта с разрастающимся геометрической прогрессией нежеланием выбираться, потому что тепло, привычно и хорошо всё, в общем-то; потому что одно-единственное «зачем» и все вопросы отпадают сами собой. Октябрь бесцельно и мучительно медленно, но всё-таки проживается одним, общим для всех составляющих днём сурка, когда даже на почасовое разделение суток друг от друга забить не получается: незачем просто, ведь всё давно распланировано и заучено. Хосок каждый месяц мечтает начать жить по-другому, сделать что-нибудь, что запомнится, потому что очень боится оказаться на крыше дома и, проматывая всю свою жизнь в самый последний раз, не вспомнить моментов из настоящей жизни.

* * *

Один-единственный полуприятель, с которым поговорить по-человечески не о чем, потому что схожих интересов нет вообще, никаких точек соприкосновения, и больше похоже на чертов разговор глухих, когда каждый о своём, и плевать, что там с противоположной стороны: Чонгука не слышат совсем, реакции с той стороны на минус десять, если не меньше, потому что только кивки сдержанные на скривившейся в скуке роже и флуоресцентной красно-желтой краской через все лицо радикальное «мне не интересно», как только парень сказать что-нибудь хочет - это, по-хорошему, и дружбой-то не назовёшь, приятельством даже, потому что просто сидеть рядом сложно почти на физическом уровне и давит ощутимо, но почему-то Чонгук всё еще возится с ним, пытается разговаривать, хотя сколько раз уже убеждался, что это вообще не вариант, но, похоже, безрезультатно и ничему его жизнь не учит. Чонгук загоняется все основательнее с каждым прожитым днем, все чаще ругается с матерью, потому что терпения в кои-то веки не хватает, когда она заводит любимую пластинку про «Ты уже взрослый, скоро сестрёнка появится, а всю семью позоришь своим ужасным поведением». У него все еще вполне приличные оценки, всё еще один недо-приятель, от которого тошнит, и слишком сильное для нормального желание сбежать отсюда (откуда и куда именно - не ясно: то ли из дома с беременной истеричкой, то ли из реальности этой). «Мы стараемся-стараемся ради твоего благополучия, а ты позоришь и сливаешь в унитаз все наши с Джинхо труды!» «На что ты вообще рассчитываешь по жизни?» «Какой же ты всё-таки неблагодарный! И кто тебя таким только сделал?» Чонгук начинает курить в какой-то неопределённый момент на самом-самом стыке холодного, но солнечного октября со среднесуточной температурой на пять градусов ниже нормы и маячащей вечно в районе нуля и, по утреннему прогнозу, дождливого слишком и ледяного ноября. Первую неделю (ровно до вечера седьмого числа) он с опаской ходит по магазинчикам маленьким, что в округе разбросаны под разными вывесками и расцветками кирпичей, но совсем быстро понимает, что после девяти вечера всем без исключения плевать, кому что продавать, и даже самодовольно-пафосного вида совершенно не нужно. И это почти радует, только вот дома всё так же, как в прошлые недели, нудят, заводясь с совершенно непонятных причин, а к ежедневным мелочам добавляются две сигареты между вторым и третьим этажом сразу после школы и еще две – когда все уснули, в окно в собственной комнате (Чонгук чинит оторванную в запале матерью дверную ручку в тот же день, как она сломалась, потому что, если еще и дверь будет вечно открытой, а комната как проходной двор – начнется совсем пиздец с непрекращающимся выносом мозга, наверно, даже ночью).

* * *

Ноябрь наступает календарно через пару часов, а на улице - совсем настоящий январь, если по градусам, и в окна задувает так, что те звенят почти слышно от каждого порыва ледяного ветра, и, Хосок уверен стопроцентно каждый раз, совсем скоро не выдержат, разлетевшись в один прекрасный момент по светлому паркету в комнате миллионом слишком острых осколков, мелких настолько, что и не вымести никогда, сколько ни старайся. Он упорно кутается в толстое одеяло, но какое там, потому что с перепадами отопления в квартире, которое то есть, то нет, с постоянным, нервирующим стеклянным треском он сдохнет как-нибудь прямо в кровати от холода в какую-нибудь особенно холодную зиму (Хосок и эту-то не особо хочет переживать). У Хосока в жизни шесть рабочих дней с десяти до десяти с одним плавающим выходным; будильники звенят в одно и то же время, и пачки сигарет хватает ровно на три дня. Хосок, не особо горя желанием, проебывает свою жизнь за привычным и почти привыкает к чему-то вечно тянущему, что балластом из груди вываливается и по ногам из раза в раз бьёт, подгибая их через раз; и как бы он ни старался сам себя уговорить, мол, и с таким прожить можно, живут же и ничего, и дохнут без воспоминаний, в голову упорно лезет только одно: «Проебался» - давно причем. А последние месяца два совсем по пизде пошли. Хосок думает каждый день, серьёзно и почти навязчиво, что отмотать бы года на полтора назад и свалить куда-нибудь в другое место или наоборот - не приезжать в Пусан, послать Юнги - было бы самой прекрасной идеей в его жизни. И это вроде как не то осенне-зимняя депрессия в самый затылок дышит (иногда настолько клинит, что действительно чувствуется), не то просто от холода наступающего мозги расползаются по черепной коробке безвозвратно: навязчивая мысль, что Юнги - мудак последний с его «ты сдохнешь от скуки в своем Кванджу, гоу ко мне в Пусан?», потому что где, блядь, это все сейчас. Он и там, и тут готов с моста от скуки в какой-нибудь прекрасный момент. У Хосока в жизни чертова стабильность, от которой тошнит круглыми сутками, но почему-то та до сих пор продолжается, брошенные танцы, на которые убито почти десять лет (кажется, в апреле будет ровная десятка), хотя хочется до ломки в костях и сниться скоро начнёт, и его дергания на остановках тут вообще не в счет, и отчетливая безысходность по краям радужки с расползающейся в разные стороны водяными кругами надеждой на хоть что-нибудь как-нибудь и когда-нибудь.

* * *

Спустя еще тринадцать дней унылого, кислого и совсем промозглого ноября с почерневшими ветками и лужами, с задувающим за шиворот ветром и пробирающим до самых костей полуградом-полудождем, Чонгук доезжает до последнего четырнадцатого этажа в доме, по привычке выкурив сигарету между двумя этажами с открытыми окнами и самодельной пепельницей возле перил, и это, конечно, подростковое и максимализм юношеский в каждом жесте-слове дребезжит отчетливо, но он, если честно, очень надеется, что лифт может упасть случайно, сорваться там с тросов, и тогда у него есть шанс сдохнуть - бывает же такое. Может быть, даже относительно быстро: просто хочется очень под эффектом от морального насилия, но пока вроде как время не пришло и вообще. Но, походу, даже не предвидится. Чонгук выходит из кабины, думает равнодушно о чем-то своём, на лице мысленный процесс отчетливый с чуть сведенными бровями, взглядом потухшим и адским нежеланием возвращаться домой, до которого всего десять этажей воздуха и бетона, потому что, уверен, будет как всегда: мать психанёт под вечер и читать нотации на полтора часа начнёт, а он молчать будет должен, выслушивать всё это повторяющееся из раза в раз, а на утро опять взгляд, будто он должен матери пожизненно и – в придачу – денег вагон целый. Была б его воля – вообще бы не возвращался туда. Чонгук ерошит неловко волосы на затылке, пытаясь разогнать то беспросветно-мрачное, что в голове крутится без перерывов и вздохнуть нормально не дает вот уже сколько времени, взглядом вымотанно-серым мажет по стенам желто-белым, недавно выкрашенным, с паутинками старой краски и несколькими особо заметными каплями на сероватых перилах, пыльному и грязному с внешней стороны окну небольшому с вечно открытой створкой для курящих, что почти под самым потолком и утром солнечных зайчиков иногда пускает по бетону, и стопорится немного, резко сводя брови и разглядывая собственную руку, задирая синий рукав школьного пиджака вместе с белой рубашкой под ним. "jimetsu" Чонгуку, конечно, хочется татуировку, очень, но совершенно точно еще ее не сделал. Да и не на запястье собирался. И не одно-единственное слово. Он смотрит внимательно на черные, как напечатанные в ворде полужирным шрифтом, буквы, пытается сообразить, что это вообще, как появилось и - главное - когда и откуда, но совсем не может вспомнить, потому что, блядь, вчера этого не было точно. Спустя два часа, готовя доклад по физике про историю развития заряженных частиц, который ему вместо самостоятельной дали, и это почти как автоматом зачет, он ради интереса вбивает в переводчик с автоматическим определением языка слово (оно всё еще пугает время от времени, если наткнуться взглядом случайно, и смотрится совсем непривычно), а потом еще долго, но беззвучно смеётся над чертовой иронией, потому что, серьёзно, не бывает, чтобы настолько подходило.