6.
10 мая 2016 г., 23:52
То, что в ноябре кажется мартом, на самом деле январь
Хосока кроет с самого утра, голова раскалывается, хотя не пил совсем, и горло саднит простуженно. Он в каком-то не то бреду температурном, потому что щёки горят, тело словно чужое и совсем не слушается, не то просто психует с полного нихера, потому что объективных причин нет и не предвидится в ближайшем будущем. Раздражается и думать ни о чем не может кроме как о том, как заколебало всё, как хорошо было бы сигануть с моста или многоэтажки там какой (как раз рядом с домом есть одна недостроенная, которую и успели только ввысь возвести его, и Хосок еще прошлой ночью долго залипал на неё, рассуждая, возможно ли). Весь нервный ходит, словно на иголках, потому что глупо и откровенно тупо всё это: у него то мысли решившегося давно, то осознание, что это чужое, неродное и совсем неизвестное, не его, и эмпатией хардкорной никогда не страдал, но поделать с собой ничего не может. Автобус приезжает на остановку вовремя, как и обычно полную офисных клерков в белых рубашечках под однотонными куртками и самой настоящей загнанностью в самых зрачках за пленкой псевдорадости в жизни и бедных студентов, что едут получать ненужную им нахер специальность, ржаво заскрипев и притормозив возле особо многочисленного скопления, и Хосоку остаётся только стоять, прислонившись к запятнанному с внешней стороны пылью и грязью стеклу, меланхолично переключая песни каждую минуту, пока со всех сторон толкаются безымянные люди, с которыми он, наверно, ездит почти каждый день, а так и не запомнил ни одного лица (все они как одно - унылые, грузные и оттого - неприятные). В наушниках сначала тяжелые биты барабанных сэмплов вперемешку с гитарными переливами, после - какая-то незнакомая песня, хотя плейлист не обновлялся с давнего октября. Он заходит в ближайшую аптеку по пути за успокоительными и глотает таблетки сразу горстью, не заглядывая в инструкцию, потому что какое там - у Хосока поднос в руках дрожит, и пачка в день стабильно уходит вот уже трое суток (он мог бы и больше, только с непривычки точки черные перед глазами и в голову сильно вдаривает). Парень в какой-то момент залипает сильно на красно-белой пачке, потому что уже лет пять курит одни и те же и вот сейчас - неизвестные Pall Mall. Он крутит в ладони полупустую пачку, будто в ней помимо названия и расцветки что-то еще есть новое, и совсем не замечает, как сигарета дотлевает до фильтра и внезапно обжигает пальцы. Под самый вечер, уже придя домой и даже отогревшись, как молотком под грудью между рёбер, прямо в солнечном сплетении, внезапно тянет неприятно и отчаянно, и руки еле заметно подрагивают, из-за чего движения все нервными и дерганными какими-то получаются, и Хосок уже скурил полпачки за смену, когда в обычное время только половина от десяти уходит. Он не спит вторые сутки, и кусок в горло не лезет, только с боку на бок по ночам ворочается, дышит рвано и редко, и сам с собой поделать ничего не может. Хосок подскакивает из-за каждого шороха, словно с манией преследования, с ухающим сердцем в горле, оборачивается часто, когда на улице совсем пустой идёт, словно ищет кого-то, и неосознанно вглядывается в каждое лицо, которое видит, но не находит за незнанием искомого, того, что вообще хочет увидеть в огромной толпе незнакомцев. В голове крутится непонятно что, глупое и дурацкое совершенно предчувствие непоправимого, громкое и отчетливое, словно в граммофон кричат и оттого - по вискам стучат молоточками стальными.* * *
Когда Чонгук выбегает из подъезда, чуть не вписываясь с разбегу в стальную недавно размагниченную дверь, на часах мелькают 21:39, а в голове до сих пор отзываются последние фразы матери. «Я устала от твоих выходок!» «Какой же ты ужасный сын - врагу такого никогда не пожелаешь!» «Ты только мешаешь нам! Разрушаешь всю семью!» «Ну, и вали - всё равно толку от тебя никакого нет!» Глаза слезятся то ли от ветра колючего, что вперемешку со снегом и за ворот расстегнутой куртки заползает резко, обдавая легкие опасным переохлаждением, то ли от обиды и злости совсем черной, то ли от того, что, наконец, метафорическая точка невозврата пересечена, и он, наконец, стопроцентно решился. Он останавливается, тяжело дыша полной грудью и держась за колющий бок, только когда почти добегает до высотки заброшенной, и смотрит вверх, прикидывая в уме высоту, и смеётся истерически долго, до боли в животе, пока адреналин действует. Еще метров двести подросток идёт быстро, так и не удосужившись застегнуться хоть немного, нащупывает пачку сигарет с зажигалкой и щелкает ею, подходя к кирпичной стене.* * *
Хосока всё еще кроет с ощущения подступающего чего-то совсем непоправимого, будто до конца всего осталось немного, еще чуть-чуть - и всё закончится не так, как должно. Он пялится в телефон, залипая на буквах покоцанного телефона с открытой вкладкой гугл-поиска, но что искать собирался - не помнит. Кажется, на автомате открыл. Парень осматривается вокруг - может, вспомнит, - гипнотизирует еле видные слова в вечных полутемках квартиры (лампочка в комнате перегорела сразу же после коридора, в том же октябре, и теперь только телефон и ноутбук как источник света), но даже так нет; смотрит на белые 22:07 от тринадцатого января на черном дисплее, но эффект тот же; с матом шипящим встает с дивана и плетётся в коридор, по пути врезаясь в собственные кеды, долго соображает, глядя то в зеркало, то на куртку и скинутые неаккуратно летние конверсы, но всё так же и вспомнить не может, даже намеком.* * *
Чонгук закуривает предпоследнюю сигарету чуть более легких и купленных почему-то вместо привычной красно-белой пачки, подцепив ее зубами прямо из пачки, щелкает зажигалкой, после чего та чуть не летит вниз с высоты двадцатого этажа (на деле этажей девятнадцать, но плюс лестница без перил на крышу с обрывом слева и простенькими рисунками справа), потому что пальцы дрожат от холода и жить ей осталось совсем недолго - максимум на пару раз, но всё-таки. Чонгук прислоняется спиной к стене, ежится от ветра пробирающего почти на автомате и зачем-то лезет в телефон, ищет что-то, как можно быстрее перебирая почти белыми пальцами по виртуальной клавиатуре. Он смотрит вниз, совсем не боясь наебнуться раньше времени или выронить телефон из окоченевших пальцев – Чонгуку вроде как уже и бояться-то нечего. Когда от изначально возможных десяти затяжек остаётся одна-единственная, он смотрит на экран, который в режиме ожидания и темнеет немного, тупит пару секунд, когда обнаруживает себя на каком-то левом сайте для общения и с регистрацией обязательной - видимо, по ссылке переправили - окурок выбрасывает, засовывая озябшую руку в карман, но только чтобы снова закурить (он курит одну за одной; курит и думает, что стоило бы еще одну). Снова разбивает воздух, совсем недавно затихший и пропитанный холодом как азотным, щелчком и совсем тихим собственным выдохом, и от нефиг делать, просто потому что хочется, всё-таки регистрируется там, заполняя три обязательных поля, и в строчку «Псевдоним» записывает самое первое, что в голову приходит. Чонгук закрывает страницу и выключает «передачу данных» ровно после одного короткого сообщения, отправленного совершенно неизвестному человеку, чей профиль высветился самым первым, когда набрал его в поиске по никам. Чонгук смотрит вниз с высоты почти привычных двадцати этажей, ухмыляется нехорошо и отправляет очередной окурок умелым щелчком вниз, в сотый раз думая над недавно прочитанными теориями, и точно знает, что хэппи-эндов не существует.* * *
Хосок дергается нервно, когда на телефон пищит как-то непривычно и будто от оповещения из соцсетей, но кому он нужен в почти половину одиннадцатого, Чон не в курсе. Парень еще раз осматривается внимательно и после минуты раздумий плюёт на кричащую фальцетом интуицию, снова заваливается на диван, подгребая одеяло к подбородку, и надеется, что телефон не упадёт на него, когда вытаскивает с горем пополам его из-под одеяла: что там за херня пришла (на самом деле не особо и интересует, но). - Что за... Хосок перечитывает сообщение, пришедшее ровно в 22:13, раза четыре, долго думает и смотрит тупо на черные электронные иероглифы, не понимая, в чем прикол и что это вообще за чувак. Еще два с половиной прочтения одной и той же строчки и Хосок стороной ловит себя на том, что больше не кроет с предчувствия непоправимого. Теперь всё можно будет поправить и исправить, потому что ник незнакомого парня без фотки в профиле звучит точно так же, как второе слово на собственном запястье. «Если сигануть с двадцатого этажа, можно умереть?»
