Numb

Стадия Деграда́ции — третья степень развития болезни, в худшем из случаев — последняя. Больной, находящийся на третьей стадии, "выгорает" изнутри: галлюцинации отступают, эмоции уплощаются. Для него не имеет значения ни пространство, ни временные показатели.

Это ведь ни на что не похоже. Это ни с чем нельзя сравнивать. Сначала он чувствует тонкую и звенящую тишину. Будто бы вокруг один вакуум. Потом словно куча острых иголок одна за другой… Они по позвонкам поднимаются выше и выше, к голове, в голову. Тревога черным плащом накрывает плечи, но не греет. Вокруг очень холодно – зубы скрипят. Зубы скрипят ужасным звуком, будто бы крошатся, будто бы рассыпаются и превращаются в белую пыль. Черный плащ тревоги становится тяжелым, он давит на плечи, прижимая ближе к земле. Страшно. Как же это страшно. Никита трясет плечами, хочет скинуть этот плащ, хочет скинуть это все, но оно не уходит, оно будто бы прилипло, приклеилось, приросло к нему, оно будет с ним постоянно. У истерики черное лицо, белые глаза и большая-большая белая улыбка. Она постоянно улыбается и смеется над тем, к кому приходит, потому что им ее не выгнать. Она хозяйка, она рада этому, она постоянно улыбается и смеется. Она кладет руки на плечи и у-лы-ба-ет-ся. Она поднимает ладони к горлу и смеется. Она сдавливает пальцы на шее, перекрывает воздух, ее улыбка становится ши-ре. Орлову не хватает воздуха, истерика играет с ним сегодня, как со старым знакомым, - не стесняется и сдавливает своими черными холодными пальцами его горло до хрипов, до нервных вдохов. Как ей нравится этот мальчик – так славно держится. И что-то постоянно шепчет, ей не разобраться, ей и не нужно. Никита знает ее уже много лет, но каждый раз не знает, что делать, когда она приходит. Он не был рад ни одному ее приходу, но она все равно частая гостья. Никита – маленький мальчик в танцевальном классе. На нем черные шорты и зеленая футболка с растянутыми рукавами. Учитель говорит разбиться на пары: мальчик – девочка. Никита ждет, пока к нему подойдет кто-нибудь, но через несколько мгновений он понимает, что к нему никто не собирается подходить. Учитель говорит ему отойти в сторону. Тогда она пришла к нему в первый раз – еще совсем маленькая, даже меньше его, она появилась из ниоткуда и начала вести свои беседы, обнимаясь и прилипая. Никита прогнал ее глубоким вдохом. Сейчас она уходит после нескольких часов, каждый раз оставляя кусочек себя в его ладони, собранной в крепкий кулак. Каждый раз Никита отказывается называть это так, как называют врачи, это просто… страх, такое иногда случается, это всегда проходит. Он скажет Максиму по его возвращению, что все в порядке. *** Максим внимательно слушает, о чем рассказывает Леша, пока они идут по новой Тверской. Шум ремонтных работ вокруг немного мешает, но он все равно отказывается свернуть в какое-нибудь кафе по дороге. Август скоро совсем уйдет с улиц, но пока что он разрешает людям радоваться своему солнечному теплу. - В общем, я пока что понятия не имею, что там и как будет дальше, но пока что живем раздельно, - Леша усмехается, когда видит крайне задумчивое лицо Нестеровича рядом. - Да, давай, погрузись еще об этом. - А вы не думали… - Думали. Все мы уже думали, - Карпенко замедляет шаг, чтобы поджечь сигарету. Он протягивает полупустую пачку Максу, тот вытаскивает одну штуку. Леша поджигает обе, и они идут дальше. Затянувшись, Карпенко продолжает. - Мы сами за себя все подумаем, а тебе не советую. Лучше расскажи, как там у вас. Максим отворачивает голову от Алексея и смотрит прямо. Молчит какое-то время, а потом как-то холодно усмехается, втягивая в себя никотин. Он облизывает сухие губы, чувствует горечь в горле, хмурится. Леша не переспрашивает, идет рядом молча. - Утвердили третью стадию, - Макс рвано выдыхает и по-дикому скалится. Карпенко уводит взгляд от его лица – невозможно смотреть, - она так дерьмово называется. «Деградация». Максим видит в этом названии прописанный финал, неизменную точку истории. Деградация – отмирание, движение назад, ухудшение. Максим пинает камень, попавшийся под ноги. - А в нем ничего не изменилось. Я, блять, вообще не понимаю, как они эти стадии определяют. Может, они там все пиздят безбожно, потому что нихрена не платят им в их дерьмовой больнице, и… - Он замолкает, понимая, что перегибает палку. - Не знаю. Не знаю. Максим швыряет окурок, не попадая в урну с расстояния метра. Оба делают вид, что пропустили этот момент. Прелесть дружбы с Лешей в том, что он никогда не говорит ничего лишнего, даже если Максу сперва так кажется. Леша никогда не молчит, если надо что-то сказать, даже если Макс уверен в обратном. Сейчас Карпенко молча идет рядом, и Нестерович понимает всю суть этого молчания, он благодарен даже за это. Они меняют тему, не возвращаются к тому, что может быть важным, до самого конца встречи. Расходятся через пару часов, кажется, Лешу вызвали на работу. * Наушники, нынче часто используемые в общественном транспорте, валяются на дне рабочей сумки, пока Макс едет домой. Москва такая живая, такая громкая, если вслушиваться в окружающие разговоры, то можно узнать очень и очень много, но Нестерович не слышит. Он успевает услышать только название своей станции и в последнюю минуту выбежать из вагона. В его голове не много мыслей, скорее наоборот, - белый лист. Так же бы выглядел лист, на котором нужно было бы написать ответ на вопрос «что дальше?». Нестерович зачем-то останавливается перед подъездом, поднимая голову. Четвертый этаж, пятое окно слева. Свет горит, и там, наверное, Никита уже поставил чайник. Нестерович открывает входную дверь своим ключом по вынужденно выработанной привычке. Никита правда дома. Он действительно поставил этот чайник, о чем извещает с порога. - Как день прошел? – спрашивает Орлов, доставая коробку с чайными пакетиками с полки. У него дрожат руки, но он аккуратно открывает кончик упаковки. - Нормально. С Лешей виделся, - Максим следит за его руками, не особо задумываясь об ответе. - И как он? Их история с Леной налаживается? – Никита аккуратно берется прихваткой за горячую ручку над чайником. Расстояние от плиты до кружек – несколько сантиметров. У него все еще дрожат руки. - Ну, они разъехались, - на автомате. Макс провожает глазами руки Никиты с чайником с абсолютно горячим кипятком. Никита ставит чайник обратно на плиту. Максим незаметно выдыхает. Орлов берет красную чашку Макса, чтобы донести до стола. И, когда он начинает разворачиваться, она выскальзывает из его рук, со звенящим треском разбиваясь об пол. Горячая вода затекает под стол, осколки моментально разлетаются по сторонам. Никита молча смотрит на бегущую чайную воду, сглатывая. Время будто бы поставили на паузу. - Макс. Макс медленно поднимает голову на него. Он абсолютно не знает, что сейчас услышит от Никиты и что будет дальше. Почему-то ему становится тревожно. - Забери мои документы с курсов по фотографии, пожалуйста, - Никита говорит на выдохе. С таким разочарованием в голосе, что Макс невольно привстает с табуретки, но все понимает, и садится обратно. Никита грустно ухмыляется и отворачивается к шкафчику за еще одной чашкой. - Ты это из-за этого куска керамики? Никит, брось, это пустяк. - Я не могу этот самый кусок керамики в руках удержать! А там фотоаппаратура за такие деньги, что тебе и не снилось. Никита с показательным шумом ставит посуду на стол. Он напрягает плечи, раздражается. Время пошло. - В этом нет ничего такого, чтобы ты решил уходить. Это просто чашка, не обращай внимания. - Ты издеваешься, Макс, скажи мне?! – Орлов бросает полотенце куда-то в сторону и стремительно уходит с кухни. Из коридора доносится звук захлопывающейся двери. Нестерович откидывается на стену, опуская плечи и закрывая глаза. К его ногам дотекает чайная лужа, и он решает убрать осколки. * Нервная система человека – очень интересная и наполовину неизученная вещь. Кто кем управляет: мы ею или она нами? Никогда не знаешь, что будет дальше, если она вдруг свернет с тобою намеченного пути. Никогда не знаешь, как и почему, а главное – когда это произойдет. Так произошло в этой, кажется, банальной истории. В банальной истории банальные роли – все до одного жертвы да бедные люди, пагубно принимающие свою судьбу как должное. Но здесь мы имеем отличия. Никита не был жертвой своей нервной системы, он всего лишь ее пленник. Иногда она вытворяет с ним странные вещи, как, например,… шизофрения. Интересно она придумала, неожиданный поворот сюжета, плоттвист, как Орлов и любит. Он уже прочитал на белых страницах в интернете и в книжках, что она может и обойти стороной летальный исход, если постараться. Но иногда абсолютно все выходит из-под контроля даже тогда, когда он, вроде бы, в полном уме и здравом рассудке. Орлова начинают подводить его руки. Они будто бы перестают слушаться, он перестает их контролировать. И это выражается не только выроненных кружках, а и во многом, многом другом. Работа с телефоном стала куда сложнее, его почерк стал нервным и угловатым. Писать он стал гораздо быстрее и непонятнее. И иногда это очень сильно мешало. В этот месяц им обоим – Максу и Никите – казалось, что все катится в какую-то темную бездну по горе с большим наклоном. Эта болезнь отражалась на них обоих, потому что Макс не мог пропускать песок сквозь пальцы, когда видел, что Орлов не спит энную ночь подряд, чтобы а) не видеть кошмаров, б) не будить Макса своими дёрганьями. Нестерович делает много, правда, очень много, но ничего из этого не имеет за собой результата. Никита не безнадежен. Максим не нянька. Они не позволяют себе опуститься на колени и вести себя, как болезнь выпрашивает. Они прут против ветра в самый ураган, даже когда это не совсем уместно. Нервная система играет не только с его руками, но и с его головой, естественно. Иногда Орлов не мог, просто не мог, банально выговорить слово, из-за чего замолкал, думая, что не сможет найти никакого выхода из этой немоты. Немота. В те моменты к нему приходили страх и истерика, которые, улыбаясь, смотрели ему в глаза и шептали ему что-то противным и хриплым шепотом. Никита смотрел на руки: они начинали дрожать. В эти моменты ему казалось, что он сейчас сдастся и поддастся правилам этой игры: жертва так жертва. Каждый раз нужно было собирать себя из практически ничего, забивать на свой страх, плевать на свое «не могу», чтобы удержаться на ногах и попытаться успокоиться. Это занимало каждый раз разное количество времени: от минут до часов. И это давало хоть какой-то маячок, что он не безнадежен. *** Из-за пасмурной погоды в два часа дня на улице достаточно темно. Серость и сырость – никакой романтики. Никита при тусклом свете смотрит на подъезд с обшарпанными стенами, выбитыми лампочками, пошлыми надписями розовым маркером на сломанных перилах. Никакого блеска столицы. Его знобит и ему холодно, он крепко держится за перила, пока поднимается на свой этаж. До белых костяшек вцепляется в деревяшку, будто бы она даст ему сил, а не просто предотвратит от падения. Он не упадет. Орлов спокойным шагом, обходя дыру в полу, доходит до двери с номером одиннадцать. Он достает руки из карманов – они трясутся. Дрожат. Снова. Он тянется ими к сумке, начиная злиться на свои замедленные действия. Молния не поддается, ему с большим трудом получается ее открыть. Колечко с ключами на самом дне кармана, и время, пока он его пытается достать, кажется ему мучительной вечностью, пропитанной позором. Тебе не достать ключи из сумки, мальчик, разве ты не видишь, как ты жалок? Гордый не значит правый. Никита хочет домой. Он считает минуты до спокойствия. Дом равен спокойствию. Раз. Ключ не встает в замочную скважину. Никите сначала кажется, что он ломается, и он пугается. Но он просто пролетает мимо замка. Не попал, ничего страшного. Два. Никита выдыхает, прикрывая глаза, успокаивается. Ключ цел, он проверил пальцами. Давай. Нет. Не выходит, он отклоняется в другую сторону, мимо скважины. Орлов чувствует, что сердце начинает биться быстрее. Пустяк. Ничего не произошло. Это не_из-за_рук. Четыре. Руки начинают трястись от сбитого дыхания. К чему нервы? Якобы здоровые люди открывают двери с первого раза? Нет. Не обязательно. Совсем нет. Давай. Ключ – скважина, все просто. Раз…. Ключ скрепит по железу замка. Противный звук царапины, противное чувство беспомощности. Брось! Семь. Никита нервно выдыхает вниз. Успокойся, пожалуйста. Ключ. Скважина. Пробуй. Ключ выскальзывает из рук, звонко падая на бетон. Никите кажется, что эхо пошло всему дому и весь дом знает, что ему, блять, не открыть обычную дверь! Он приседает, пытаясь схватить маленький кусок железа, но руки, эти долбанные трясущиеся руки, даже этого не могут сделать с первого раза. Он запыхался. Орлов смотрит на ключ, и говорит себе, что это все случайность. Совпадение. Сейчас он все сможет, осталось совсем ерунда. Ключ. Скважина. Десять. Мимо! Он бьет ключом по серебристой ручке, крепче сжимая зубы. Дыхание сбито окончательно, мандраж в руках становится сильнее обычного. На это все накладывается паника. Близкая подружка истерики, обычно они ходят вместе, но сейчас она пришла одна. Никита упирается лбом в дверь. Он не будет звонить Максу. Он не жалок. Он не настолько жалок!.. Двенадцать. Мимо. Тринадцать. Нет. Пятнадцать. Ключ исцарапает весь замок. Шестнадцать. Он снова звенит об пол. Никита до больного жмурится и стискивает зубы. Ключ в собранном кулаке оставляет красные следы на ладони. Орлов аккуратно достает телефон из кармана. С оттенком ненависти нажимает номер под именем «Максим» и поворачивается спиной к двери. Обшарпанные стены. Облупленная штукатурка. Первый гудок. Со вторым Максим берет трубку. - Да? – Надо же, сколько нервов в голосе. Никиту раздражает это, он может только выдавить из себя: - Макс. - Да, Никит, что такое? Я занят. Орлова бесит это. Нестерович занят. Нестерович должен быть занят – он на работе. Нестерович не должен думать о нем все свое время. Он не должен брать трубку после второго гудка, он ведь не ждет этого звонка! Никита молчит. Максим набирает воздуха в легкие. - Орлов, что-то случилось? - Максим, я… - Что ты? Где ты? Что такое? – У него повышается голос. Никите противно. От себя и от слишком-заботливого-Макса. Орлов не хочет в нем нуждаться, но он делает это. Делает это с позором и покорностью. Никита трет глаза и выдыхает в трубку. Он презирает этот момент. - Помоги мне? Жалкий! Орлов вешает трубку, хотя и слышит, что Максим что-то начал быстро говорить на том конце. Вероятно, он скоро приедет. Скоро поможет. Скоро, блин, спасет этого мальчика. Супергерой из комиксов прилетит на зов. Нестерович приходит (прибегает!) через полчаса. Полчаса из одного конца Москвы в другой. Но дома Никита не помнит о том, что произошло эти самые полчаса назад. Он был в квартире и что-то редактировал. Нестеровичу следовало этого ожидать, но он не был готов, поэтому со злости захлопывает входную дверь со всей силы. Орлов искренне не понимает, что произошло, и хочет узнать, но слышит только озлобленное «не сейчас!». *** Шла какая-то там неделя после того, как Никита узнал, что он на третьей стадии. Что он деградирует. Максим не забрал его документы и не закрыл его место на курсах по фотографии тогда, когда Никита этого просил. Может, он даже рад этому. По крайней мере, сейчас Орлов сидит на кухне и фотошопит новые снимки, которые ему скинул преподаватель несколько часов ранее. Никита всегда первым сдает работы. И все, кажется, в порядке. Осень за окном еще не заливает Москву дождями из часа в час. Достаточно тепло. Светло. Вроде бы спокойно. Но Никита не чувствует этого спокойствия — у него ничего не получается. Не может удержать мышь в руке. Пальцы дрожат, мышь не стоит на месте, а дергается по всему столу. Орлов не может отредактировать долбанный цветок в углу фотографии уже сорок минут. У него не выходит. Совсем! Никита чувствует, как огонь, который появляется в такие моменты, снова начинает загораться внутри его грудной клетки. Жарче. Горячее. Больше огня. Этот огонь не греет, не светит, он сжигает. Сжигает остатки его нервов и самообладания. Лепесток сюда, лепесток… не сюда! Он готов ударить в экран кулаком, но просто сжимает пальцы на мыши крепче и пытается еще раз. Но (опять) ничего не получается. Абсолютно ничего. Нужно было уходить раньше. Нужно было! От нервов руки начинают вести себя еще хуже. Вздрагивать, судорожно дергаться. Жуткое напряжение, черт, это больно. Никита пытается уговорить себя на еще одну попытку, но не может. Сорок минут. Сорок минут пустых стараний, ни-ко-му не нужных. На этот цветок даже не обратят внимания при просмотре. А сам Орлов уже давно не соответствует своим идеалам. Он чувствует, что дрожат уже не только руки, а он сам. Его снова трясет. У него не получается ничего сказать. «Будто бы язык проглотил». Это отвратительно. Неприятно. Тошно. Противно. Ни единого слова, он просто неровно нервно дышит. Глаза начинают слезиться, он слишком беспомощен. Слишком гордый, чтобы принять помощь. Он снова грубо давит на глаза своими дрожащими пальцами. Не смей реветь, слабак. Нервная система, какая же ты сука. Ему не нужны эти курсы. Не нужен этот ебанный цветок. Ему не нужно все это больше. Он не может сделать это нормально. А в устах все еще ни единого слова. Когда он встает из-за стола, вся комната начинает кружиться. Одна стена, вторая… Все вертится. Никита пытается высмотреть где-нибудь листок и ручку. Ему нужны гребанные листок и ручка! Они рядом – протяни руку. Протягивая, он видит, как она дрожит, и начинает дышать еще рванее и тяжелее. Он больше не контролирует влагу в глазах – слезы текут по щекам, спускаются по шее, затекают под футболку. Он пишет рвано. Его обычно круглые буквы сейчас острые и нервные. За письмом руки дрожат еще сильнее, чем за ноутбуком, но он сильнее давит на ручку. Она почти рвет бумагу. «Максим, ты…» Зачеркивает. Это у него получается быстрее. «Максим, я…» «Максим, я прошу тебя закрыть мое» «мое место на курсах!» «!!!!» Он рисует черточки и ставит точки с такой ненавистью, что бумага рвется. Он швыряет ручку в сторону, кажется, она попала в телевизор. Плевать. Орлов упирается лбом в ладони. Деградация…. Так деградация. * Когда рыцарь возвращается домой, он видит бледного мальчика, поджавшего ноги, сидящего на кухне. Мальчик белый, и у него пересохли губы. От этого рыцарь не может защитить. - Никит, что?! что такое? Белый мальчик Никита не реагирует. Он не реагирует и на все следующие вопросы (все как по сценарию, жизнь как по сценарию), но позже ме-е-едленно поворачивается к рыцарю Максиму и кивает на желтый рваный листок от блокнота на столе. Максим читает и несколько минут молчит. - Ты… ты понимаешь, о чем меня просишь? Никита поднимает глаза на Нестеровича еще раз и больше их не сводит. - Не понимаешь. Не понимаешь, верно? – У стального человека пошла трещина. – Ты просишь меня убить тебя самому. Бах! Запереть тебя дома и не выпускать. Чтобы ты тут сгнил? Да? Ты этого хочешь? Мальчик смотрит стеклянными глазами. - О чем ты думаешь? Кому будет легче? Ты так ускоряешь процесс своей… (оставшейся) жизни?! Попытайся, Орлов! Хоть что-нибудь сделать! Я… я не знаю, я не понимаю, все ведь было в порядке. Никита. Скажи хоть что-то. Никита молчит. Максим понимает, что он делает все неправильно. Он не понимает только того, что рано или поздно он должен был сорваться с таким образом жизни. Невозможно быть настолько выносливым и вынести все без этого. - Молчишь. Молчи! Тогда слушай. Ты этим загубишь себя раньше сроков. Раньше… раньше времени, понимаешь! Ты уйдешь, а я останусь виноватым. До конца жизни в этом всем буду виноват я! И тебя не будет рядом, чтобы сказать мне, что нет, это не так. Я не хочу, чтобы это происходило, слышишь? Я не хочу, чтобы это вообще начиналось! Я… я пытаюсь что-то, хотя бы что-то сделать, чтобы ты вернулся. Вернулся хотя бы в себя, не обязательно… ко мне. Я не прошу тебя ни о чем, кроме этого. Не убивай себя сам, Орлов! Не заставляй меня это делать! Нестерович набирает воздуха в легкие и выдыхает. - Я люблю тебя. Но я болен вместе с тобой. Со мной происходит то же самое, может, даже быстрее. Ты не видишь? Ты не смотришь? Скажи уже хоть что-нибудь, Орлов, не будь таким эгоистом! – Его голос срывается. Никита только сейчас оторвал глаза от лица Максима. Он не помнит, когда он был настолько напряжен в последний раз. Орлов разгибает ноги и встает. Он медленно уходит с комнаты, так ничего и не сказав. Нестерович хочет схватиться руками за голову, но хватается за телефон. Его потряхивает после всего, он ищет номер в телефонной книге. - Добрый вечер. Это от Никиты Орлова. Я хотел бы забрать документы с курсов по фотографии. *** Прошло не так много времени с того момента, как Максим отозвал Никитины документы с курсов по фотографии. Кажется, всего несколько недель, но за эти недели успело измениться одно из самого важного – Макс _знал_, чего ожидать дома. Он знал, что он вернется домой, где будет Никита. Он будет читать. Или он будет смотреть телевизор. Очень редко, когда происходило что-то другое. Спокойствие. Явное обличье деградации. Пару дней назад Орлов удалил с ноутбука фотошоп. У него много незагруженных торрентов. У него нет ни сил, ни желания. Никита иногда, очень-очень редко, хочет вернуть все на прежние места. Вернуться на курсы. Вернуть разговоры с Максом. Снова хотеть чего-то, но он закрывает глаза и отворачивается к стене. Сейчас не лучшее время. Лучшего времени уже не будет? В один из таких же дней Максим вернулся домой раньше обычного. Никита встретил его криком с кухни о приглашении на чай. Нестерович пришел скоро. - Привет, - кинул Макс по приходу, - как день прошел? Орлов не ответил. Нестерович привык к тому, что периодически Никита не видит нужным отвечать на его вопросы. Это даже не в болезни дело, так было, ей Богу, всегда. Это не изменилось. И вроде бы то, что Никита игнорирует его вопросы, должно его злить и оскорблять, сейчас его в какой-то мере успокаивает. Максим думал об этом и пропустил Никитин ответ. Орлов повторил: - Пойдем прогуляемся? Макс опешил. Он удивленно вскинул брови, и, кажется, Никите не понравилась эта реакция. Он даже разочарованно вздохнул и хотел выйти из-за стола, как Макс остановил его, схватившись за руку. - Хорошо… Но с чего вдруг? - Да душно тут, - безразлично кидает Орлов, - и я не помню, когда последний раз был на улице. Нестерович соглашается, хоть и до последнего не понимает, откуда у Никиты такое рвение на улицу. Его это тревожит и настораживает. Не время звонить врачу, совсем не время. На улице – начало октября. Солнце сквозь серые тучи поджигает листву на листьях, и асфальт мокрый после дождя. Они глубоко во дворах, так тихо-тихо. Но это тот самый момент, когда антураж полностью противоречит событиям. Нестерович не думает ни о чем, кроме того, что он забыл, как это – гулять с Никитой. Он мельком вспоминает, как в самом начале это было утомительно. «Макс, давай сюда?». «Замри! Кадр красивый». «Тебе сложно что ли? Я о многом прошу? Просто не двигайся две минуты». Или длинные Никитины монологи на тему системы образования в разных странах или устройства человеческой психики. Иронично. Никита не любил покупать безделушки, но он любил покупать еду. Даже в… последний раз он купил сестре сладкую вату. В последний раз перед отправкой поезда. Сейчас Никита идет молча, он где-то в своих мыслях. Максим смотрит на него: худой и бледный. Кудряшки его спутаны. Совсем мальчишка. Но в глазах его изумрудных – кинопленка прошлого. Темного и холодного, каким стал он сейчас. Мальчик – Кощей Бессмертный. И снова ирония. - Как дела на работе? – вдруг спрашивает Мальчик. Максим снова удивляется, хотя и быстро находит, что сказать. Максим рассказывает о том, что на работе «ничего хорошего». О том, что у начальника проблемы в семье, но сказывается это на его отношении к работникам. Что кофе машина варит холодный кофе. Что колесико на рабочем кресле не крутится. Никита слушает молча. Точнее, не слушает. У него впалый взгляд, направленный куда-то в небо. Он шумно набирает воздуха в легкие, чтобы привлечь внимание. Такой отстраненный. Такой _другой_. Мальчик не с этого мира. Мальчик с каменными глазами. - Во снах мы видим людей, которых встречали на улице. Так говорят ученые, а другие с ними спорят. Спорят о том, что это все происходит наоборот. Неужели это возможно? Наш разум рисует остальное население планеты? Мне кажется, это невозможно. Разум на это не способен. Конечно, если…. Если это не иная вселенная. Сон? Когда мы засыпаем, мы уходим из «нашего мира». Куда мы уходим? Может, в другой? Мы умираем, когда просыпаемся, возвращаясь в тот мир, из которого ушли, засыпая. Мы умираем и возрождаемся каждый день?.. У меня сегодня было сильное дежавю. Оно длилось так долго… Я думал: откуда оно берется. Почему мы уже это видели? Почему мы уже знаем, что будет дальше? Откуда мы это помним? Дежавю – это момент выбора. Мы выбираем путь, по которому идем дальше. Но что-то происходит, и мы умираем. Мы просыпаемся. И снова встаем на распутье. Помним этот момент, но не помним, какой выбор сделали… Поэтому оно такое долгое: если мы делаем то же самое, что сделали в прошлый раз, то мы это вспоминаем. Но рано или поздно мы все равно свернем. Рано или поздно мы все равно проснемся. Максим не знает, что отвечать. Чувство тревоги подкрадывается к нему все ближе, он думает, что это все должно что-то значить, но он не понимает. Ему страшно, но он не подает виду. - Прости, я задумался. Ты что-то говорил про начальника? - Нет, нет, все в порядке, - рвано выдыхает Максим, не желая уходить от волнующего его вопроса. – Почему ты заговорил об этом? - О чем? – Никита словно и не помнит, что пару секунд назад рассуждал о параллельных вселенных. - О снах, о других мирах, о… - Максим запинается, - смерти. - Я просто задумался, Максим, не придавай этому значения. Никита беспечно смотрит куда-то вдаль, не обращая внимания на Максима, который готов заорать от невозможности понять этого Мальчика. Они не произносят ни звука, находясь каждый в своем вакууме, думая о разных вещах. Нестерович хочет встряхнуть Никиту, заставить его говорить с ним, он уже набирает воздуха в легкие, но Орлов перебивает его. - Максим, пойдем на вокзал. Это не вопрос, это утверждение, которое выбивает почву из-под ног Максима. Он резко останавливается, чем удивляет (во всяком случае, он вздергивает брови) Никиту. - З-зачем, Никит? – Он просто не смог придумать ничего, что можно было бы ответь на это. - Хочу уехать куда-нибудь на природу. Погода такая чудесная, - Орлов выдает некое подобие улыбки, чем еще больше пугает Максима. - Куда уехать, уже вечер, времени мы там много не проведем, и… - у Нестеровича закончились аргументы, а Орлов все так же смотрел на него, не стирая этой карикатуры на выражение радости с лица. - Поехали, Максим! Я хочу уехать, - твердо выдает Никита, и Максим сдается. Он берет Никиту за руку и молча разворачивается в сторону вокзала. * Они приходят на вокзал за пятнадцать минут до отправления поезда. Идут по платформе, Максим боится сделать шаг в сторону от Никиты. Орлов сейчас – само спокойствие, и Макс не понимает этого. Он не знает, что ему делать, но молчит. Молча идет рядом, не подавая виду, что что-то не так. Хотя сердце норовит пробить дыру в его грудной клетке. - Может, Никит, в другой раз? У меня не слишком много с собой денег. Да и на работу завтра… - Нет. Мы уже решили, не за чем отказываться. Давай я тебя подожду тут, - Никита улыбается, садясь на скамейку рядом, - давай, до нее всего минут десять. Нестерович хочет заорать, что они никуда не поедут. Что они сейчас же уходят с вокзала и никогда на него не возвращаются. Но он понимает, к чему это приведет. Ни к чему. Все ухудшится, только с большей скоростью. Он долго мнется на месте перед тем, как решится отойти. Ему страшно. Ему пиздец как страшно. Никита отворачивается от спины Нестеровича, в которую смотрел первые несколько секунд. Откидывается спиной на стену и закрывает глаза. «Мы просыпаемся и умираем. Мы засыпаем и рождаемся. Алгоритм… алгоритм возможной альтернативы. Параллельной реальности. Реальности вымыслов. Реальности возможностей. Другая вселенная имеет другое настоящее, соответственно другое прошлое и будущее. Другую историю. Других людей? За одной внешностью кроется другая сущность. Знакомые нам на улицах лица – наши лучшие друзья во снах. А точнее, в других реальностях. В других… реальностях. Везде ли хорошо, где нас нет? Где никого из нас нет, это ведь не мы. Я выгляжу там так же? Максим выглядит там так же? Я там я? Или у меня другая философия, другая психология, другая жизнь, другая… история. Другая... история. История! Как… как мы туда попадаем? Сворачивая с пути. Засыпая. Уходя. Умирая здесь, мы рождаемся там. Умирая… здесь… рождаемся…. Там. Мне тяжело дышать. Откуда-то берется страх. Мне страшно, но я… Я впервые за долгое время чувствую какую-то надежду?» Никита встает со скамьи. У Максима подходит очередь. «Я знаю, что совершил много ошибок. И все они вершат мною. Моя жизнь – продолжение моих ошибок и ошибок других людей. Моих… Ошибок. Я хочу все исправить. Я хочу начать все заново. Мне нужно… я хочу… проснуться. Мне нужно проснуться, потому что я свернул не туда. Я свернул... не туда. Мне нужно проснуться». Электричка прибывает на станцию. Максим отходит от кассы. Он поднимает глаза и видит Никиту. Видит Никитины изумруды глаз. Он срывается с места. «Доброе утро, Максим». Никита делает шаг. Приглушенный шум вокзала разрезает визг тормозов и истошный женский крик.