Numb

Стадия Адапта́ции — вторая степень развития болезни, при которой бред, галлюцинации и прочие проявления болезни становятся обыденными. Иллюзорный мир уже не заслоняет реальность. Две или более действительности мирно сосуществуют в сознании.

Слез не было. Люди без души и сердца не умеют показывать эмоции.

***

Максим со злостью замахивается и ударяет ладонью по белому покрытию стола и, ругаясь под нос, отходит. Больница, в которую увезли Никиту, находилась в часе езды от места, где работал Нестерович. Он сорвался с места, послал начальника и чуть не врезался в пешехода на красном свете светофора, но все равно опоздал. Никиту уже определили в палату. Проход туда был строго запрещен. У Макса вспотела поясница, и лоб покрылся испариной от нервов. Он тяжело шагал из одного конца коридора в другой, изредка вздергивая голову и смотря на время. Минутная стрелка, кажется, остановилась и за час времени не сдвинулась с места. Максим ходил со сцепленными за спиной руками и короткими ногтями царапал татуировки на кистях. Кожа выла и покрывалась красными следами, но это даже на миллиметр не было приближено к состоянию его грудной клетки. Она горела изнутри, разбрызгивая капли пламени по всему телу. Из-за этой жары пересыхали горло и губы, из-за чего Максим не переставал нервно облизывать их. Через несколько моментов времени они были чуть ли не в кровь стерты и больно пульсировали. В другом конце коридора появилась девушка в белом халате и с большим количеством папок в руках. Максим был готов получить волну негатива, но это был первый работник, которого он встретил за время пребывания в больнице, так что он, не выбирая выражений, налетел на нее, как только та зашла за стойку регистрации. – Орлов Никита. Привезли сегодня, – Максим кидается на нее, как дикое животное на добычу. Если это можно было сравнивать с голодом – тянущее чувство ожидания и разочарование от того, что от тебя почти ничего не зависит – то он был очень голоден. Нестерович сверкает усталыми глазами, чуть не брызгаясь слюной, когда ему спокойно отвечают, что «посещение пациента запрещено». – Пропускаем только родственников. Если же кто-то придет из родных – проход будет доступен, – она начала записывать какие-то данные в мелкую табличку, но сильно разозлилась, когда стол пошел ходуном из-за прущих из Макса эмоций. Он толкнул стол, чуть отходя назад: – Да кто к нему придет, одумайтесь! Семья… – Он не смог озвучить, – нет у него семьи. Только я есть. – Мне жаль. Когда врачи установят психическое состояние, мы сможем вас пропустить. Отойдите, пожалуйста, от стойки, – девушка устало выдохнула, отводя глаза от Нестеровича. Тот до боли в скулах сжал зубы, впиваясь ногтями в ладони. Ему хотелось пнуть стойку регистрации, опрокинуть полку с брошюрами, кричать во весь голос, но Максим долго втягивал в себя воздух, отходя к автомату для кофе. Горячий пластик обжег пальцы. * – Сынок, лучше тебе пойти домой, они тут долго с бумажками возиться будут, – уборщица – милая бабушка с зеленой повязкой на голове и большим родимым пятном над левым глазом – улыбалась ему, вынуждая приподнять ноги, чтобы вымыть пол. У нее был явный деревенский акцент, и это непонятно успокаивало и так сонного Макса. – Нет, спасибо, я подожду. У него очень болела шея и спина от того, что он просидел на неудобном стуле добрых шесть часов. Сам успел проклясть свой характер – большинство делать из принципа. Но будто он простил бы себе, если бы не смог в первую же минуту возможности рвануть к Орлову в палату. Сценка из грустных фильмов, ей Богу. Но только обычно в фильмах актеры остаются красивыми (но разбитыми), а тут Максим выглядел ужасно – мятый рабочий черный костюм с голубой рубашкой, на воротнике небольшое пятнышко от кофе, а на самом краю рубашки – полоса следа от ручки. Под красными глазами синяки, и волосы растрепанные и грязные. Он все равно не уйдет.

***

– Максим… Максим Валерьевич, – Нестерович вздрагивает от прикосновения незнакомых пальцев к плечу и щурится от приглушенного света. Напротив него сидит молодая девушка, лихорадочно шепча его имя, и боится дотронуться еще раз. Он потер глаза и сел ровнее: кровь отливалась от головы, поэтому перед глазами было очень темно и немного тошнило. Максим до последнего не понимал, что происходит, пока девушка не осмелилась тряхнуть его за плечо посильнее: – Максим, просыпайтесь. Только тс-с-с! – Она прикладывает указательный палец к губам. Макс успевает осознать, что он в больнице, перед ним – молодая медсестра, и он вырубился часов пять назад на этом же стуле. – Что? Я все равно останусь тут, – Макс в недовольном жесте скрещивает руки на груди и вжимает голову в плечи, но мгновеньем позднее вздрагивает, когда слышит в речи что-то непонятно бубнящей девушки Никитино имя. Он так резко выпрямляет спину, что аж зубы скрипят, как больно стало в районе копчика. Он, щурясь и морщась, выдавливает из себя вопрос: – Что с Никитой? – Я не знаю. Вы можете. В смысле, вы можете пойти и спросить. Точнее, спрашивать нельзя, он спит, наверное, но в общем… – она вставала с корточек и поправляла рубашку, все еще непонятно кидая слова себе под нос. Еле-еле уловив суть ее слов, Максим кивнул и пошел за ней. Хорошо, что быстро собрался и понял, что лишним вопросам здесь не место. Она вела Максима вдоль длинного коридора, на стенах которого по бокам висели непонятные ему картины. Зачем в больнице картины – он не знал, но спрашивать об этом не было мыслей. От стен, с которых слоями слезала зелено-голубая краска, веяло холодом, и по шее к бедрам прошлась орава мурашек. Коридор освещался только из-за горевших за окнами уличных фонарей. Стояла мертвая тишина, разбавленная звуками каблуков сестры и глухими шагами Макса. Она остановилась около палаты: на двери на некрасивой красной табличке висел какой-то график, и рядом была выгравирована желтым цветом уже облупившаяся цифра один. – Заходите, только тихо. Максим кивает, открывая скрипучую дверь. Звук такой громкий, что Макс боится разбудить не только Никиту, но и ближайшее палаты. Сестра аккуратно толкает его рукой между лопаток, и Нестерович слышит, что Никита не спит. Орлов сидит на кровати, теребя в тонких, холодных пальцах одеяло. На его обеих руках – бинты от кистей до локтей, и Макс боится представить, как выглядит его кожа под ними. Нестерович понимает, что Никита пока что не видит его, так как он стоит в тени около двери, а Орлов смотрит на свои пальцы, почти не моргая. Изредка он резко вздыхает, открывая рот. И в губах его нет крови – сухие и белые, как и пальцы. Макс вздрагивает из-за тихого шепота за спиной: «Идите дальше». Максим выходит из-за дверного косяка, надевая на себя самую дружелюбную улыбку. Она нихрена не скрывает его состояния, но хотя бы так. Он замечает провода, тянущиеся от груди Никиты к какому-то аппарату, на котором видится кардиограмма. Нестерович боится назвать его по имени, сам не понимая, откуда это взялось. Он делает еще один шаг ближе к кровати, словно боясь оступиться и упасть. Никита вздергивает голову, встречаясь с Максом взглядом. Нестеровича прошило по всем фронтам от одного взгляда: Никита смотрел страшно, холодно, и будто бы не своими глазами. Он начал часто моргать и тяжело вдыхать воздух, нервно комкая в руках одеяло. – Кто это?! Вы обещали, что ко мне никто не придет! – Никита жался в спинку кровати, пытаясь сорвать с себя провода, из-за которых кардиограмма начала пищать ужасно громко. Провода не поддавались, и Никита начал нервно возиться на кровати, глухо выдыхая непонятные слова. Максиму хочется закричать «Это я! Никита, это Максим!», но его за плечи оттаскивают к двери. Он слышит, как шов на рубашке трескается, но все равно до последнего рвется и вырывается из слабых рук сестры до того момента, пока она не шипит ему прямо на ухо: – Он Вас не знает, уходите! Немедленно! Максим чувствует, как одно ребро сломалось и теперь больно кидает свои осколки в сердце, попадая девять раз из десяти. По горлу будто бы прошлись кислотой, и все, что он мог – это жалостно шипеть, пока его толкали по коридору на выход. «Вы еще и врете», – шепотом кричала девушка, чуть ли не пиная Макса за двери больницы. На улице по щекам хлестал дождь, перед глазами все мутнело. Один из признаков Второй стадии: Амнезия.

***

С момента, как Максим последний раз видел Никиту, прошло чуть больше трех дней. По ощущениям Макса – это все только что закончилось. Будто бы та самая ночь, когда Никита смотрит и не знает его, преследует. Во снах, в мыслях. Нестеровичу только стоит остаться наедине с собой, как в его голове адской какофонией на сломанных инструментах начинают скрипеть фразы, оброненные тогда. «Кто это?!» «Он Вас не знает». Он часто стоял на бетонных ступенях перед больницей, крутя между пальцев телефон. Звонить некому. Просить некого. Понимая, что его ни под каким предлогом не пустят в палату, Нестерович нарезал круги вокруг корпуса. Всякий раз, проходя мимо табличек, на каждой он читал «Городская больница №15». Простая больница, не интересующаяся психическими болезнями. Повязать бинты и дать аспирин – это все, на что гребанная медицина в этом случае способна. Злость обретала физическое обличие, и Макс клал ладонь на начинавшую болеть от эмоций грудь. Телефон почти падает из пальцев из-за внезапной вибрации. Макс чертыхается, ловя его на лету, но резко меняется в эмоциях, читая на экране: 13:45 От кого: Влад «Давай-ка у меня через час» * Максим сидит на кухне Влада, нервно вертя в руках чайную ложку. Кофе в кружке давно остыл, так и оставшись нетронутым. – Макс, хватит в молчанку играть. Я, блин, тоже не железный, – выдыхает младший Нестерович, нарушая тишину. – А что я тебе скажу? Ты и сам все знаешь. Орлов порезал себе все руки, его забрали в больницу, он меня не помнит, – Максим уже устал повторять одно и то же уже, кажется, в сотый раз. Каждое слово давалось с трудом, фразы словно забирали у него все оставшиеся силы. – Это я уже слышал. Что говорят врачи? Какой график посещений? Какое лечение? – Да какое, блять, лечение, - взорвался Макс, ударяя кулаком по столу, заставляя подпрыгнуть кружку, – это городская больница, они знать не знают, что такое шизофрения, мать их. Врачи от Бога, сука, – Нестерович-старший устало откидывается на спинку стула, закрывая лицо ладонями. – Владос, я не знаю, как еще с ними говорить. Да о чем вообще?! Некоторые все еще уверены, что я их обманул и что Никита действительно меня не знает. Такое чувство, что туда набрали студентов первого курса. Которые только и знают, как температуру мерить. – Знаешь, что? Есть у меня идея. – Влад сел напротив Максима, заставляя обратить на себя внимание. – Помнишь, у отца был знакомый врач?..

***

Никиту перевели в специально оборудованную под психические заболевания больницу спустя неделю. Неделю Макс не слышал ни слова про его состояние, поэтому, как только Нестеровичу разрешили доступ в палату, он чуть ли не поселился там, рядом с Никитиной кроватью. В палате хоть и было большое окно, но было мало света. Медсестра часто приходила и проверяла, как плотно закрыты шторы. Из-за вечной полутемноты Нестерович практически все время проводил или во сне, или в новостной ленте. Один раз его разбудил мягкий женский голос, называвший его по имени-отчеству. Открыв глаза, Макс понял, что заснул с откинутой головой назад, из-за чего сейчас очень болела шея. Он жмурил глаза из-за режущего желтого света, доносящегося из коридора, и пытался понять, что говорит ему сестра. – Извините, но Вы не могли бы повторить? – Он выпрямляет спину, внимательнее вглядываясь в лицо девушки. Она стянула медицинскую маску со рта, чтобы было слышнее, и повторила: – Вашему молодому человеку передали посылку. Держите, – сестра покрылась румянцем и не знала, куда деть глаза, когда протянула Максиму небольшой пакет. Нестерович двинул голову вперед и распахнул глаза шире. Сон как рукой сняло, но он открывал-закрывал рот без звуков, как рыба, не понимая, откуда и как девушка могла сделать такие выводы. – О чем Вы говорите? – Макс повысил голос, вставая с кресла. Несмотря на свой невысокий рост, он был выше сестры, что сейчас помогало ему выглядеть устрашающе вкупе с раздраженным выражением лица. Максим понимал, что отрицать действительное бесполезно – как он в таком состоянии смог сделать рациональный вывод? – поэтому сформулировал вопрос: – Откуда у Вас эта информация? – Ваш брат передал. Владислав Нестерович – это же Ваш брат, верно? – Сестра сжимала плечи и виновато поднимала брови, не понимая, откуда у Максима столько злости. Макс плотно сжал губы, игнорируя любой лепет, доносящийся от девушки. Он кинул беглый взгляд на Никиту и, забрав из рук сестры пакет и кинув его на кресло, в котором только что сидел, вылетел из палаты, хлопнув дверью. * Влад забирал холодный чай из автомата, когда в плечо ему впилась крепкой хваткой мужская рука и развернула к себе. Влад вместо уместного тогда удивления только раздраженно шикнул на брата, отходя с прохода. – Совсем спятил, Максон? Хочешь, чтобы тебя опять из больницы выперли? – Да меня так из страны быстрее выпрут, если ты направо и налево будешь про меня с ним рассказывать, – Нестерович-старший, не задумываясь о своей прошлой крепкой физической подготовке, пихает брата в грудь ладонью к стене, напирая сверху. Была бы возможность – метал бы искры физически и разговаривал в разы громче, но пытался сдерживать свою прущую злость изо всех сил. Влад, видимо, понявший, чем вызвана буря эмоций брата, тяжело выдохнул и закатил глаза. Этим он только больше вызвал желание брата дать ему в нос, не задумываясь о родственных связях. – Ты сначала думай, а потом делай, Макс, – Влад все-таки поднял руки в защитном жесте, потому что «боевой» настрой Максима его не хило напряг, – я же все… – Себе это скажи! – Да послушай ты меня! – Не выдержал Влад, повысив голос. Но чуть позже собрался и мягче выдохнул: - Успокойся сейчас, окей? И пойдем сядем, я все объясню. Максим резанул рукой воздух, отворачиваясь от Влада. Видимо, нервные клетки уже совсем неладны. Влад подвел его к комнате отдыха и посадил на диван рядом с собой. - А теперь послушай меня, не перебивая, ладно? – В ответ Максим лишь устало кивнул. – Я рассказал о ваших отношениях только этой медсестре, – Влад поднял ладонь, останавливая брата, который порывался что-то сказать, – и только потому, что она назначена дежурной по Орлову. Она все равно постоянно будет его контролировать, а ты все время в палате, так не проще ли тебе будет, если необходимость притворяться его другом пропадет? Ты просто можешь вести себя так, как захочешь. В пределах разумного, конечно. – Блять, Влад, а если она расскажет? – Прошипел Максим, все еще оставаясь недостаточно убежденным. – Это частная клиника, тут деньги решают все. Поверь мне, я же не идиот, она никому ничего не расскажет. – Не делай больше таких вещей без моего ведома, – выдохнул Нестерович-старший, откидывая голову на спинку дивана. – Я приму это за благодарность, – устало улыбнулся Влад, похлопав брата по плечу. – Я сейчас еду домой, по работе остались дела, звони, если что. Я всегда на связи и всегда готов приехать. Максим выжал из себя благодарную улыбку и прикрыл глаза. Диван скрипнул, оповещая, что младший брат ушел, и Нестерович позволил мыслям наполнить его голову. * Нестерович вернулся в палату, когда та же медсестра поправляла Никите простыни и настраивала кардиограмму точнее. Она делала это каждый вечер, иногда даже зацеплялась с Максом в разговоре, но сейчас она опускала глаза и быстро семенила из палаты. Сестра закрыла за собой дверь, и в комнату перестал проникать свет. Максим повел плечами и уселся в кресло. Комната освещалась только голубым свечением экрана с кардиограммой. Она светила прямо на спокойное лицо Никиты, которое Макс в который раз решил рассмотреть. Ему хотелось потянуться к нему, как это можно было сделать дома, но он сцеплял пальцы в замок. Мерное тиканье часов почти в такт с писком кардиограммы усыпляло и даже успокаивало. Привычно опираясь на ладонь под щекой, Максим думает, что скучает, и удивляется, что только такие обстоятельства способны доказать ему это. Обстоятельства, произошедшие по его вине в частности. Не приди он тогда ночью… Нестерович проснулся от учащенного писка и от звука шуршания простыней. Макс подскочил на месте, стал тереть глаза и часто моргать, из-за чего словил удивленный взгляд со стороны кровати. Никита до того, как отвлечься, листал какой-то тонкий журнал, который до этого успел запылиться за три дня на прикроватной тумбочке. Орлов улыбается. Максим чувствует, что что-то не то, что-то не так, поэтому даже эта улыбка не успокаивает его. Он привстает с кресла, чтобы подойти к кровати. Никита дергается от руки, которую Макс тянул к нему, поэтому Нестерович сжимает кулак, подтверждая свои догадки. – Здравствуйте, – вернувшись в нормальное положение, говорит Никита. Он вернул на свое лицо абсолютно ничего не значащую улыбку и внимательно рассматривал человека напротив, – Вы врач? Максим на рефлексах улыбается и почти смеется в то время, как внутри что-то отрывается от сердца и с глухим ударом приземляется на дно пропасти. Душу будто бы только что свернули, как газетный кулек, и скоро она потеряет смысл своего существования. Нестерович смотрит на свой белый халат, который «обязательно нужно надевать перед входом в отделение!», и понимает, почему Никита сделал такой безобидный вывод. На нем ведь даже не бахилы – сменная обувь. Но зачем Никите знать, что это из-за того, что Максим тут почти неделю. – Да. Я Максим Валерьевич. Можно Максим, Макс, – он хорошо подделывает улыбку, хотя голос все равно идет по октавам. – Макс, – тихо повторяет Никита, не убирая улыбку с губ. Он искренне смущается, отводя глаза. Как при их первой встрече. Ему тогда было семнадцать, Максиму – двадцать девять и они оба смеялись над своими «почти»-возрастами. И сейчас все было так же – Никита не знает его, боится и стесняется. После двух лет знакомства. Нестерович откашливается, пытаясь отвлечься, и откидывается на спинку кресла. – Ну… Как у тебя дела? – Говорит он, бездумно кружа кистью в воздухе рядом с лицом. – Неплохо, – Орлов пожимает плечами и возвращает взгляд на Максима, – только ко мне не приходил никто. Так сестра сказала. У Максима сжимается сердце от того, что сейчас он для Никиты «никто», но он продолжает улыбаться. – А мои родители знают, что я здесь? – Никита хмурится. – Они бы обязательно пришли. Скажите, моя мама придет? Максим замирает, будто бы чувствуя физический удар в грудную клетку. Он сбивается с мыслей, сильнее сжимая кулаки и не видя растерянного Никиту. Макс, будто бы в вакууме, ничего не слыша и не говоря, разворачивается к двери. Убежать от вопроса – самый лучший вариант, потому что у него больше нет сил говорить с ним, прикидываясь врачом. Врать об этом или рассказывать правду? Тут даже нет меньшего из зол. Нестерович тихо шепчет извинения себе под нос и, боясь смотреть на Никиту, который ждет ответ, бредет к выходу из комнаты. Он слышит голос из-за спины, но звуки начинают медленно сгущаться. Когда он вышел из палаты, все вокруг стало слишком громким и противным. Детский плач, крики сестер, звоны железных каталок, скрипы открывающихся дверей, грубые голоса врачей, удары каблуков, бульканье воды в кулере – Максим слышал все, и это смешивалось в адскую музыку без капли гармонии и давило на голову так, что хотелось закрыть уши и убежать прочь от всех этих звуков, за которыми было не слышно самого себя. Нестерович шатнулся в сторону двери и будто бы опьянел от одного вдоха свежего воздуха.

***

– Еще одну. Максим сидел в каком-то дешевом клубе, вывеска которого наполовину перегорела. Напитки были отвратительные, на утро ему будет очень плохо, но сейчас Нестерович машет рукой официанту. В своей слабости все признаются по-разному, Максим выбрал этот способ. К нему не раз подходили девушки в коротких юбках и с декольте до пупка, но теряли интерес к Максу, когда тот мог пять, а то и десять минут профессионально игнорировать голос рядом. Нестерович не знает, что он тут делает. Не знает, как это может помочь. Может, он повелся на тот стереотип, который звучит весьма убедительно. Тот, который про то, что на момент опьянения проблемы уменьшаются. Уменьшить-то они уменьшились, но не покинули его окончательно, поэтому: – Я просил повторить! Макс склоняется над сложенными крестом руками на стойке и противится себе самому. Он пахнет табаком, алкоголем и потом. Так же, как и все вокруг. Еще немного, и эта атмосфера затянет его, как в молодости, и после этой ночи знаменатель проблем точно помножится. Макс жмурит глаза, потирая их подушечками пальцев, и хочет попросить счет, как слышит, что рядом снова кто-то садится. С первого анализа Нестерович сделал вывод, что это не девушка, так как нет юбки. Со второго – что это кто-то знакомый. После того, как услышал голос, он что-то непонятно промычал и отвернулся от источника звуков и помех для самоуединения. Рядом долго молчали и Макс уже обрадовался, что ему показалось, но тут сквозь музыку до него долетело: – Никита отпускает тебя в такие заведения одного? Макса будто бы ударили промеж лопаток и под дых одновременно. Он разворачивает голову, ожидаемо видя там Карпенко. Этот человек какое-то время назад считался его лучшим другом, так что знает о них с Никитой, но не знает – или не помнит – о Никитиной болезни, поэтому Максим может, но не хочет, оправдывать его. – Завали ебало, ясно? – Пьяным бредом выплевывает Нестерович, не скрывая агрессии в голосе. Он не помнит себя, потому что в нормальном состоянии ему, может быть, даже было бы стыдно за такие бесконтрольные эмоции, но не сейчас. – С тобой что? Ты что тут вообще забыл? – Леша хмурится и в момент становится серьезней себя самого. Максим машет ладонью, мол, не нужно об этом, и залпом опустошает стакан. Нестерович крутит в руках стекло и пустым взглядом буравит барную стойку. Карпенко, пододвигая стул, садится к нему ближе. Он разворачивается спиной к высокой стойке, пафосно закидывая на нее локти. – Если что, то я тут по поводу. Не начнешь сплетни… – Мне это неинтересно, Карпен. – Рявкает Макс себе под нос. Он сильно напряг руки, сдавливая в пальцах стакан, что костяшки побелели. Он с глухим стуком и явным акцентом переворачивает его и закрывает лицо руками на несколько секунд. Убирая их, разворачивается к Леше, обращаясь к нему: – Неужели непонятно, что я не за диалогами сюда пришел? Леша смотрит понимающим взглядом. Макса бесит это. Сейчас его начнут жалеть, и он снова не сдержится. Какой пункт это будет в списке проблем? Карпенко провожает каждое его движение, но Нестерович рад, что он сейчас хотя бы делает это молча. Проходит пять минут в молчании. Максим удивляется, как даже при таком антураже он смог найти себе такого собеседника, который все равно напомнит о том, о чем он пришел забыть хотя бы на вечер. Карпенко разворачивается к стойке лицом, почти повторяя позу Макса, и спрашивает: – Как там Никита? – Врачи молчат, - будто бы ожидая вопроса, быстро отвечает Макс, – Вспомнил, да? Макс подавляет в себе внезапно нахлынувшую на друга злость. Нестерович понимает, что весь алкоголь, который уже есть в нем, абсолютно бесполезен и не выполняет ни одну из своих функций. Макс тянется за кошельком, чтобы оплатить ненужный, как оказалось, заказ. – Слушай, Макс, я не знаю, что именно у вас там происходит, но если вдруг что-то нужно будет – звони, – Леша звучит вполне убедительно. Но Макс знал, что это и должно начаться, поэтому бьет ладонью с деньгами по стойке и кидает «ага» в ответ на искренность. Нестерович, пошатываясь, пытается пробраться сквозь дымный клуб на улицу. Он зря был здесь.

***

Нестерович долго мнется у входа в больницу. Это не страх, это непонятно ощущение того, что ты портишь все, что другие пытаются улучшить. В данный момент это «все» - это состояние Никиты. Нестерович хочет быть рядом, но для него самого это оказалось слишком тяжело. Максим знал, что Амнезия начнется, но даже не предусмотрел, что он может согнуться под своими же эмоциями. Никита не первый раз открывает для Макса свои же новые грани проявления чувств, даже если делает это неосознанно. * Никита сидит на кровати, как обычно, прислонившись плечом к стене. Он читает какую-то книгу, которую до него здесь кто-то забыл. Книга о вечной любви, которую ищет главный герой, но разочаровывается в каждой новой своей избраннице. Задуматься, конечно, есть о чем, но у Никиты жутко болят виски, так что он просто бежит глазами по буквам. Орлов вздрагивает, когда комната заливается светом из-за открывшейся двери. Никита вмиг забывает про то, что держит что-то в руках, когда видит Макса, заходящего в палату очень аккуратно, и как будто бы... привычно по темноте идя к креслу рядом с кроватью. Никита чувствует, что в горле будто бы резко пересохло, и он не может ничего сказать, только изредка открывая рот. Он не знает, что сказать, потому что Нестерович, видимо, не замечает его. Или не хочет никак контактировать. Когда Максим устроился в кресле, доставая телефон, Орлов решился. Но решительности его хватило только на тихий шепот, за который ему сразу же стало стыдно: – Макс? Никита видит, как он дергается. Как так же забывает про телефон в руках, почти роняя его на пол. Максим подрывается и в два шага оказывается возле кровати. Орлов не знает, как читать его эмоции, они слишком быстро меняются: он будто бы и растерян, и напуган, и в то же время счастлив и рад, но все равно держится на большом от него расстоянии. Максим что-то говорит, но Никита далеко-далеко в своих мыслях. – Почему тебя не было? – Я все время тут. Никита все дальше от него вжимается в стенку, когда Макс садится на край кровати. Орлов будто бы куда-то проваливается, не разбирая слова, что говорит Макс. Его голос сейчас будто бы доносился до него из громких мегафонов, а сам Максим был за километры от него. Орлов помнит, что разговаривал с ним. Помнит, что Максим улыбался, что он отвечал. Что даже говорил о друзьях и о чем-то еще, но все воспоминания окутаны будто бы каким-то дурным дымом, который туманит глаза, не позволяя видеть воспоминания отчетливее. Никита вздрагивает, параллельно вспоминая, что врачи много говорили ему про слово «реальность» и ее «разделение». Орлов не знает, что это значит. Никита растеряно бегает глазами по лицу Нестеровича, смотря очень виновато. Он знает, что видел его не так давно. Знает, что Максим не может ему врать, но он не помнит. – Я… Я не помню, – выдыхает он, чувствуя, как глаза начинают болеть, – прости меня. Орлову хочется чуть ли не убежать от Макса, потому что ему безумно стыдно и обидно за свою слабость. За свою уязвимость, с которой он не может ничего сделать. Никита чувствует, как Максим пододвигается ближе и берет за руки. Орлов ощущает, как в груди разливается непонятное тепло и в голове остаются лишь мысли о том, что вот он, его родной Максим, здесь и сейчас, рядом с ним. Он позволяет Нестеровичу очерчивать непонятные узоры на его руках, которые покрыты едва затянувшимися шрамами. Орлов на мгновение пугается, видя эти белые полосы на своих предплечьях, но пальцы Максима, которые, едва касаясь, пробегаются по коже, успокаивают начавшуюся панику. Он слышит едва различимый шепот Максима, в котором разбирает «Я так сильно люблю тебя», и прижимается к груди Нестеровича, обхватывая его руками. Максим скидывает уже надоевшие кроссовки и забирается на кровать, прижимая к себе такого хрупкого сейчас Никиту. Они сидят так всего несколько минут, но Максиму кажется, что проходит вечность. Он слегка отстраняется от Никиты и заглядывает тому в глаза. Взгляд Никиты светится каким-то домашним теплом, заставляя Максима забыть обо всем плохом. – Можно я тебя поцелую? – Максим шепчет едва слышно, но Никита слышит его прекрасно и лишь наклоняет голову и сам прикасается к губам Нестеровича. Максим ведет себя так осторожно, словно это их первый поцелуй. Он путается пальцами в волосах Орлова, прижимая его еще ближе, хотя между ними и так не остается расстояния. Нестерович не понимает, кто был инициатором, он лишь замечает, как их футболки летят на кресло, пижамные штаны Никиты оказываются на полу, а руки Орлова оказываются на ремне его джинсов. Он не задумывается о правильности своих действий, потому что это его Никита, его мальчик, и все, что происходит между ними – правильно. Никита судорожно выдыхает, когда Максим освобождает его от плотной ткани боксеров, заставляя терять голову всего лишь парой невесомых прикосновений. Где-то на задворках сознания пробегает мысль о том, что они в больнице, но она исчезает тогда, когда Орлов чувствует на себе вес Максима, ощущает его везде, позволяет ему доводить себя до безумия. Максим ловит себя на мысли о том, что в данный момент, в эту самую секунду он счастлив. Счастлив, потому что его Никита, его родной мальчик рядом, он здесь, он чувствует его, он помнит его. Нестерович никогда не думал, что такие мелочи смогут сделать его настолько счастливым. Хотя бы на это короткое сейчас.

***

С утра Максим просыпается раньше. Момент настолько чуткий, что он невольно начинает дышать чуть короче, чтобы не мешать. Нестеровичу кажется, что он слишком давно не лежал вот так рядом с Никитой, потому если бы моменты оценивались по шкале важности и ценности, этот бы был на верхах. Макс аккуратно ерзает, и понимает, что зажат между Никитой и стеной, и ему не выбраться, не помешав сну Орлова. С другой стороны, сестра, благодаря Владу, и так знает об их «дружбе», так что это все может быть оправдано со стороны этого взгляда, но не со стороны этики больничного крыла. Нестерович привстает на локтях, как чувствует, что Никита начал возиться и просыпаться. Орлов что-то мычит, когда у него не с первого раза удается раскрыть еще совсем сонные глаза. Максим хотел бы улыбнуться, но у него получается только нервно дернуть губами, когда он встречается взглядом с проснувшимся Никитой. Он столько раз думал об этом, и сейчас находит все тому доказательства – у него не свои глаза. Они гораздо ярче, светлее, почти зеленые. Не его золотисто-ореховые, как раньше. Нестерович чувствует, как кровь отливает от головы и в груди начинает расти страх от этого молчания, наполненного непониманием. Никита будто бы замер, изучая лицо Макса. Орлов дергается, раскрывая глаза шире. Его зрачки сужаются, и его отталкивает от Максима так, что он почти падает с края кровати. Макс хотел схватить его за руку, чтобы тот не упал, но Никита одергивает ее, нервно дыша и продолжая истерично бегать взглядом по лицу напротив. – Почему Вы здесь? – говорит Никита. Страх в его голосе помножен на десять в сравнении с его же взглядом. До Максима глухим эхом доносится мысль о том, что это снова не та реальность. Здесь он врач, и они знакомы только те пятнадцать минут вчерашнего дня, и сейчас он в его постели. Нестерович абсолютно не знает, что делать, поэтому неподвижно лежит, непонятно от чего сильнее вжимаясь в холодную стену. Нестерович чувствует, что воздух тяжелеет и что Никита с каждой секундой ближе к тому, чтобы закричать в голос от непонимания. Макс стороной, стараясь даже не прикасаться к нему, вылезает с кровати, ища свою одежду. Когда Максим был полностью одет, он остановился у двери, чтобы повернуться к Никите, все это время молча наблюдающим за ним. Будь что будет. – Никит, я Макс, – он делает шаг к Орлову, на что тот вздрагивает и пугается еще сильнее, – ты знаешь меня. Вспомни меня. Пожалуйста, – он думает, что так делать нельзя, но он убьет себя сам, если не объяснит все. Нестерович понимает, что его гордость и самоуверенность давно оставили его. – Я помню Вас, Максим Валерьевич. Не трогайте меня, – Орлов прижимает руки к груди и выглядит, как запуганный хищником зверь, – пожалуйста. Максим скидывает напряжение с рук. Скидывает напряжение с груди. Еще немного, и ему кажется, что скинет опору с позвоночника и упадет прямо здесь. Потому что он еще никогда так резко не «опускал руки». Разочарование, безысходность, растерянность, опустошенность – все играет вместе так лаконично, что Макс, кажется, в один момент потерял возможность отображать эмоции на лице. Дверь за ним открывается, и из-за спины доносится знакомый женский голос: – Что-то произошло? – То, о чем Вы предупреждали, – Максим на рефлексах поднимает с пола сумку и уходит. Никита опускает руки и голову, мелко дрожа.

***

Максим больше не сидел в палате у Никитиной кровати днями напролет. Он лишь изредка заходил, попадая на моменты, когда он спал или когда воспринимал его не тем, кем Нестерович был в жизни, и настороженно отводил взгляд. Максу эти встречи не доставляли никакого удовольствия, а делали все только в разы хуже, поэтому его прошило будто бы тысячью разрядами одновременно, когда он услышал в трубке: «…консультация по выписке пациента». Влад сказал, что будет присутствовать с ним в комнате одновременно. С одной стороны, это немного внушало уверенности, но с другой стороны Макс понимал, что это только из-за того, что он сам не внушает доверия и не создает видимость спокойного и адекватного человека. Им так долго втирали про то, что Макс и так уже уяснил, что его откровенно начало клонить в сон, и все эти новые слова по старой теме никак не звучали в его голове. Когда Максим почувствовал кулак на плече и внимательный взгляд со стороны брата, он собрался и постарался вернуться к лекции, читаемой без интереса и нужной информации. Максим подключился в тот момент, когда женщина в круглых очках грозно подняла взгляд и сказала: – А теперь конкретно о Никите, – Макс еле держался, чтобы саркастично не вскинуть брови. Они сидят тут двадцать минут, и только сейчас разговор пойдет о Никите. Женщина продолжала монотонным говором: – У мальчика очень нестабильное восприятие реальностей, но это нормальное явление на второй стадии. Вам следует не вмешиваться в моменты, когда он «выпадает» из нашей реальности и живет в той, что ему рисует сам мозг. Максим слушает неожиданно внимательно, скребя ногтями по кистям. Все эти разделения реальностей, повышенная восприимчивость, увеличенная опасность панических атак и прочее, с чем он раньше не сталкивался, очень сильно напрягает и даже пугает. Нестерович понимает, что как бы это ни было сложно, чуждо и страшно, им нужно держаться и выдерживать. Он убеждает в первую очередь себя, что они справятся. К Никите его отпускают после еще получаса рассказов. Орлов в последнее время, что неудивительно, сутулится и горбит плечи еще больше, потому у Макса колется в груди, когда он заходит в палату. Никита по какой-то странной привычке снова мнет пальцы, тупым взглядом смотря вперед. – Все, можем ехать, – Нестерович старается спародировать улыбку. Зачем? Не знает, Орлов ведь все равно понял, что искренностью тут и не пахло. – Может, мне лучше здесь остаться? Серьезно, сам же понимаешь, от меня проблем полно, – Никита все так же смотрит вниз, даже когда Максим стоит уже рядом. Нестерович нехотя отмечает про себя, что это – не показушность для слезливой сцены, Никита действительно может думать, что он – одна большая проблема, везущая за собой вагончик последствий. Так же Макс понимает, что Никита сейчас не хочет слышать тираду о том, что он себя накручивает, поэтому Макс тихо отвечает: – Да как я без тебя, ну, – он опускается лицом к Никитиной макушке и аккуратно целует волосы. Ножом по горлу проходится фраза, прозвучавшая в его голове в продолжение озвученного: «…жить дальше буду». Нестерович блокирует возможности развить эту мысль дальше и старается надеть на себя маску спокойствия, когда убеждает Никиту (в который раз), что все будет в порядке. Сперва даже казалось, что все действительно в порядке и все встало на свои места. Максим вернулся к привычному образу жизни: дом-работа, Никита так же ходил на мастер-классы по фото- и видеосъемке. Болезнь только тихим закадровым шумом напоминала о себе, заставляя Никиту комкать простыни под влажными ладонями и шептать что-то в ночную темноту. Максим включал свет и приносил лекарства, создавая ощущение, что Никита просто болен гриппом, и эти белые таблетки – почти как аспирин – помогут ему от мигреней – почти как от простой головной боли. Орлов трет свои почти изумрудные глаза, отказываясь от таблеток, но через двадцать минут зовет Макса, шепча какие-то несвязные извинения под нос. Почти каждую ночь. На утро все так, будто бы ничего не было. Орлову кажется, что Нестерович действительно начал воспринимать все, как должное. Смирился со своей ролью в мире – жить рядом с шизанутым мальчиком, который даже не помнит, каким именно образом поганит тому жизнь. Дни шли, ночь чередовалась с утром, почти каждый раз придумывая изыски для извращения над ними. (Умеет удивить) Солнце лениво тянет свои лучи до земли, совершенно не грея. Оно попадает в спальню, будто бы ошибаясь адресом, и будит Никиту. Эта ночь была спокойной (если он просто все не забыл), и день обещает быть таким же. Орлов выключает всевозможные напоминалки на телефоне и решает проваляться в кровати чуть ли не до вечера, но на кухне гремит посуда. Никита приподнимается на локтях, считая, что пора бы с ней уже поговорить, она давно ждет от него хоть что-то. Он выходит на кухню, которая настолько залита светом, что создается ощущение, что на реальность наложен какой-то из фильтров VSCO (из серии F, желтый). Алиса занята хлопотами, что даже не замечает стоящего в дверях сына, пока тот не подает признаки присутствия. Никита думает, что она у него все-таки очень красивая: без каблуков, без макияжа, в обычном домашнем халате и босиком, она выглядит неописуемо хорошо. – Ты отдыхаешь хоть когда-нибудь от этого всего? – Говорит Никита из-за ее спины. Он на голову ее выше, поэтому, обнимая, его подбородок очень удобно помещается на ее плече. – Мам, серьезно, потом домоешь. Поговори со мной. Алиса выпутывается из его объятий, молча выключая воду и разворачиваясь к сыну лицом. На ее лице все написано, ей не надо озвучивать. Никита улыбается мысли о том, как они похожи. Он подхватывает яблоко из прозрачной миски, стоящей на окне, и задумчиво выдает: – Я хочу на новые курсы перевестись, на этих уже скучно, что думаешь? Не молчи, мам, мы и так давно не разговаривали. Алиса стеклянными глазами смотрит будто бы сквозь него и молчит. Минуту, две. Часы тикают очень противно и нудно, Орлов уже было готов разозлиться и начать возмущаться по поводу того, что они и так редко видятся, а она все равно молчит, но слышит поворачивающийся в двери ключи. Максим вернулся. Нестерович появляется в дверях кухни через несколько минут. Помятый серый костюм, когда-то строгий и выглаженный, выглядит так же устало, как и Макс сам. Он мелко улыбается Никите, будто бы не в силах выдавить «привет», и идет в сторону Алисы. – Сложности на работе? – Устал просто. – Садись, – Никита аккуратно берется за запястье и отводит Макса к стульям, – мам, сделаешь Максу чай? Максим бы улыбнулся, но все, что он может – нервно дернуть уголками губ и выдавить из себя что-то похожее на смешок. Он молча и медленно провожает Никиту взглядом, но тот, почувствовав спиной напряжение, поворачивается и спрашивает: – Что? Никита вскидывает брови и хочет закатить глаза в ответ на молчание. Он говорит Максиму что-то про то, что он очень устал и ему нужно расслабиться. Никиту будто бы наполнили чем-то, что легче воздуха: он давно не улыбался так часто в минуту, давно не был с таким приподнятым настроением. Ему хочется злиться, что Макс только пришел и уже портит ему настроение. – Орлов, если это шутки, то прекращай. – Макс настороженно повышает голос. – Не кричи на меня, – он наклоняется к лицу Нестеровича и трясет перед ним указательным пальцем, как нашкодившему ребенку. Максим неожиданно перехватывает его за запястье, больно сжимая кожу под пальцами. Никита пугается, кто тут болен: он или Макс? – Ай, Нестерович, больно же. Если не хочешь чаю – так и скажи, не нужно буйствовать, – Орлов вырывает – именно вырывает, Максим слишком крепко держался – руку, – мам, дай ему лучше успокоительного, а не чай. – Никита, тут никого нет. Нестеровичу кажется, что все двери в доме захлопнулись. Одновременно с глухим ударом. Никита молчит с минуту, разглядывая лицо Нестеровича. Оно ему надоело: такое серьезное, постоянно напряженное. Максим плотно сжимает губы, выдерживая зрительный контакт. Изумрудные, конечно, как тот город. Даже солнышко вокруг зрачка золотое, как дорога к нему. Максим, кажется, сам теряется в этих реальностях. Воздух сжимается раз. Воздух сжимается два. Воздух сжимается три. Было бы интересно зарифмовать что-то с чем-то, оканчивающимся на «умри», но пока что рано. Никита усмехается, дергая плечами. Потом еще раз, а после заливается истеричным смехом. И это можно было назвать «жутким», но это слово нихрена не отображает реального начавшегося пиздеца. Макс хочет схватить того за плечи, до белых отметин сжимая пальцы на коже, но Никита шатается в сторону стены, ударяясь об нее спиной. Он складывает руки на животе, и смеется с открытыми глазами. Даже не смеется – улыбается и выдыхает из себя воздух, почти ритмично. Мгновением позже, когда Никита прекращает любые движения, стирая эмоции с лица, и глубоко втягивает воздух, Макс подходит. Он становится совсем рядом к Орлову – лицом к лицу, и смотрит в глаза (не глубокие, как океан, как любят писать, а наоборот – мелкие и зеленые, как болотце) несколько секунд, по ощущениям – гораздо дольше. Никита улыбается, выдыхая, и Макс будто бы слышит тихий щелчок, с которым у него в голове что-то от-\включается. Макс обхватывает ладонями плечи, тряся Никиту туда-сюда. Шея у него будто бы из плавленого метала – пластичная и тягучая, ведомая за плечами. Никита с глухими звуками несколько раз прикасается спиной к стене, что его, кажется, только сильнее смешит. – Ну же, приди в себя! Никита смеется с каждым моментом все искреннее и задорней, будто бы все глубже и глубже уходя в свою реальность. Он нехотя кладет руки к Максу на грудь, пытаясь установить хоть какую-то дистанцию. Нестерович слышит животное-сердце, которое бьется и мечется за клетками-ребрами. Максим сам чувствует себя этим животным, живущим на инстинктах – атакуй или защищайся. Он не помнит, что там было в курсе биологии, какие еще инстинкты есть у животных. Но разума нет. Как у него сейчас. Потому что он не помнит ни одного слова женщины в круглых очках и _ошибается_ все сильнее и сильнее. Через несколько новых Никитиных смешков, смешанных с хрипом, Макс неосознанно отпускает плечи на секунду. На секунду, чтобы мелко замахнуться и пройтись ладонью по бледной щеке. – Орлов, хватит! Никита замирает. Макс прекращает движения. Орлов медленно тянет пальцы к щеке, по которой Макс только что прошелся. Нестерович не смотрит на Никиту, пытаясь восстановить учащенное дыхание, и отходит на два шага назад. Никита, будто бы в вакууме, разворачивается и уходит в темноту коридора. Через пару минут Максим решается уйти за ним. Солнце заволокло тучами, и теперь комната больше походит на фотографию с фильтром из серии Р, темно-синий. Макс крутит между пальцев угол занавески. Со стороны его взгляд может показаться пустым и бездумным, и, возможно, так оно и есть. В его голове крутится слово – Адаптация. Привыкание. Осознание. Умение подстраиваться. Это все – названия его или Никитиных проблем? Кто адаптируется, привыкает и осознает из них больше? Если это была и его задача в том числе, то он с крахом ее провалил. – Как ты себя чувствуешь? – Макс обращается к Никите. Тот сидит на самом краю кровати со сцепленными в замок руками и буравит взглядом Макса, до того стоявшего к нему спиной. Молчит. Молчит. Молчит! – Я обращаюсь к тебе! – Нестерович чувствует, как глаза начало неприятно резать. Ну все, Макс, крайность – вот она, знакомься. Нервная система смеется так же, как Никита несколькими минутами ранее. – Я тебя слышу, Максим, не кричи, – монотонно отвечает Орлов. Никита переводит глаза на лицо Макса, фокусируясь. Диаметрально разные: мертвое спокойствие и бешеная напряженность, – со мной все в порядке.