Influence

«Отвести угрозу не значит отвести беду целиком». Некто

Шум крови неровным звоном отдаётся в пустой голове: его вязкое эхо душит мысли ещё в зачатке. Душный запах ветхой ткани першит в горле горсткой мелкого, колючего песка. Пальцы намертво скрючило, сковало холодом. Сквозь мутное стекло тоненькой струйкой просачивается луч света и тут же теряется в плотной дымке тяжёлой пыли, скопившейся в портьере за многие годы. Золотистые точки степенно уплывают в полутьму, тускло поблёскивая и постепенно угасая. Невидящий взгляд цепляется за каждую пылинку, мучительно мечется из стороны в сторону, как раненая птица, лишь бы только не замереть на месте. Вот и всё. Они победили. Борьба закончена, дальнейшее от нас не зависит. Худшие догадки сбылись, Мёрфи единственный, кто выиграл в этом споре: ситуация сложилась в точности, как он и предсказывал, никаких сюрпризов. Выпал самый плохой вариант развития событий из всех, что мы так дотошно продумывали с Блейком, самый безнадёжный. Исход действа заранее известен, как и роли, и даже реплики актёров. Только вот когда это облегчало боль от концовки. Как только немного утихает озноб, усмиряя скользкие спазмы, с усилием расправляются лёгкие, и воздух с хрипом врывается в пересохшее горло, побуждая зайтись новым приступом дрожи, уже чуть тише. Когтистая боль в груди постепенно притупляется, и на тело находит пелена оцепенения. За несколько ударов сердца всепоглощающая беспомощность стремительно, воровато захватывает контроль над остальными эмоциями, и перед глазами сереет. Грязными ручейками талой воды растекается по жилам отчаяние, наполняя ладони, живот и плечи мертвецким, липким холодом. Ноги слегка подкашиваются, заставляя тело пошатнуться и вновь всколыхнуть волну боли в каждой клеточке: тягучая, густая, черная злость на судьбу вспыхивает нестерпимым жжением, горячим пульсом где-то в районе виска. Пальцы судорожно сжимаются на рёбрах, оставляя мелкие синяки: хочется сжаться в комочек, маленький, незаметный. Чтобы все беды обошли стороной, чтобы не увидеть горе Октавии, не услышать лицемерных поздравлений тетушки, не расписаться в своём полнейшем бессилии. Чтобы исчезнуть на время и вернуться в светлый, безмятежный мир. С кусочком силы, способной защитить близких. Спасительные руки, всё это время терпеливо обнимавшие мои плечи, приходят в движение. Беллами аккуратно, медленно почти выносит меня из-за портьеры и ощутимо встряхивает, заставляя прийти в себя. Заторможенно поднимаю взгляд, растерянно пытаясь собраться с мыслями: такое чувство, будто во мне сломалось что-то очень важное. В янтарных глазах парня горит суровая решимость, уверенный голос достигает моих ушей как сквозь глубокий сон: — Кларк, это ещё не конец. Вокруг меня словно непроницаемая, упругая толща воды. Осторожно пробую его слова на вкус, но они не находят отклика внутри. Сознание отторгает смысл этой фразы как нечто враждебное, и, похоже, оно избрало верную защитную тактику: нельзя дать надежде пробудиться ошибочно. Иначе всё вокруг снова взорвётся красной, безумной болью. — Да, мы не можем предотвратить свадьбу Тав своими силами, но кое-что всё же способны сделать. Непонимающе, отстранённо вздыхаю: уловка разума работает. Пустота в груди отзывается низким, глухим звоном, от которого ёкает где-то в глубине, отринувший все эмоции рассудок машинально выдаёт сухой, краткий вопрос: — Что именно? — Мы… для начала можем выиграть время. Немного, но этого должно хватить для следующего шага. Едва сдерживаю бессердечный смешок. Какого шага? Что за эти пару дней изменится-то? Бумага с подписью Тав испарится? Олсэги передумают? Госпожа Негви резко обретёт совесть или, может, мать наконец прислушается к дочери? Хоть самому себе-то не ври, парень: все дороги ведут нас в пропасть — и короткие, и длинные. Холодно, чуть язвительно интересуюсь: — Ты разве не понимаешь, что это лишь усилит мучения Тав? Уж поверь мне, ожидание во сто крат хуже самой казни. Глаза Блейка темнеют: мой намёк понят. Чуть более жёстко парень парирует: — Не усилит, если нам удастся всё отменить. Король имеет право разрушать любые клятвы и обязательства, Кларк, у нас есть шанс успеть лишить силы ту бумагу! Неужели, по-твоему, этого того не стоит? По стеклу отчуждения расползается густая паутина трещинок. Скептически фыркаю: — Белл, откуда ты знаешь, что королю это позволено? Сделки кровью скрепляются, на высших уровнях энергий узлы вяжутся, это не пустые слова! Он хоть раз вообще помог кому-то чем-то кроме титула и денег? — Долго объяснять. Просто прими это как факт, я знаю, о чём говорю. Лёд внутри меня трогается. Со скрипом, с треском, с хрустом. Я ему верю. За один удар сердца надежда возрождается из пепла и пускает крошечные ростки. Разум тут же восстаёт и яростно бросается в бой, стремясь задавить, задушить её, но теряет почву под ногами. Из последних сил стараясь убедить себя, что этот план провален изначально, но при этом почти выламывая пальцы из суставов, спешно тараторю: — А что если он даже не примет нас или проигнорирует просьбу? Его величество редко волнуют судьбы отдельных подданных. — Тогда я уйду со службы. Мне незачем оставаться в свите и быть орудием короля, если… если всё это не стоит счастья моей сестры. Отшатываюсь словно громом поражённая и окончательно теряю безучастность. Он ведь сейчас не шутит, да? Волна противоречивых эмоций накрывает меня с головой, рой несвязных мыслей обрушивается на неподготовленную почву и вводит меня в ступор. Первые несколько секунд я лишь хлопаю глазами, пытаясь что-то с собой сделать, но потом бросаю это занятие. Неужели он и правда решится на такой шаг? Бросит Охоту, дело всей своей жизни? Нет, не ради сестры — ей тогда будет уже не помочь, да и не хотела бы Тав такого исхода для Беллами — но для того, чтобы открыто выразить несогласие с позицией Его Величества, а именно, с полным безразличием. Или он собирается лишь пригрозить своим уходом? Шантажировать короля… не каждый на такое решится. Весь род Блейков может впасть в немилость после такого отчаянного шага: одно дело — уйти в сторону, совсем другое — выставить жёсткие требования. Но такая грязная уловка может и сработать: учитывая все обстоятельства, Беллами слишком ценный подчинённый, Его Величество просто не может позволить себе такими разбрасываться. Если все расчёты верны, у Тав и правда ещё есть шансы. Так какого слизня я всё ещё стою здесь и ною, как последняя тупица? Слишком рано сдалась! В голове словно что-то щёлкает, пелена сна резко спадает, и откуда-то обнаруживаются силы бороться дальше. Надежда окончательно заполоняет всё остальное, давая способность горы свернуть ради своей семьи. Так, Кларк, шмыгнуть носом, вдохнуть поглубже и встряхнуться! Кое-как взяв себя в руки, твёрдо соглашаюсь с благоверным: — Ты прав, мы обязаны попытаться. Извини… что так долго спорила. Скажи, какой у нас план? Беллами окидывает меня долгим, непонятным взглядом. Перестройка на решение задачи происходит мгновенно. — Сначала нужно разобраться с бумажками. Мне понадобится твоя помощь. — Говори. Я всё сделаю. Выслушав короткую инструкцию, решительно киваю Блейку и тут же переключаюсь на активные действия. Кажется, нечто внутри меня начинает срастаться обратно.

***

Ковёр под ногами скрадывает каждый мой шаг. Покачиваясь из стороны в сторону, раз за разом отмеряю два с четвертью ярда от стены до тусклого окна, снова и снова чутко прислушиваясь. Ровно семь с половиной шагов, тринадцать секунд на один круг. На верхних этажах шумно возятся слуги, перемежающие громкой бранью каждое своё слово, из россыпи гостиных всё так же доносятся взрывы смеха, одобрительные возгласы и прочие звуки полупьяного веселья. Внезапный скрип двери в холле заставляет меня замереть от волнения и полностью обратиться в слух: нет, тревога ложная. Всего лишь какой-то уставший от духоты гость решил освежиться и выглянуть на крыльцо, наверное. В коридоре, ведущем к кабинету тётушки, пока всё спокойно. За окном уже потихоньку опускаются сумерки: окрестные крестьянские поселения мало-помалу вспыхивают редкими крошечными огоньками. Мысленно проклинаю Беллами за медлительность и продолжаю свой незамысловатый путь, нервно оглядывая потемневший от старости камень, из которого выложен замок. Неправдоподобно пышные пейзажи, в обилии развешанные по стенам и выглядящие слишком жизнерадостно, словно смеются над людьми и над их бренными проблемами через толстый слой бурой пыли. Затесавшийся среди них портрет какого-то злобного старика издевательски косится в сторону лестницы: туда, откуда в любой момент может прийти владелица кабинета. Стискиваю зубы, отворачиваюсь и снова и снова заставляю себя считать шаги, секунды и ярды: моё спокойствие, да и терпение уже на пределе. С первого этажа долетает многоголосый, раскатистый хохот, с лёгким опозданием к нему добавляются и шумные рукоплескания с какими-то нечеткими выкриками. Меня который раз передёргивает: разве может уважающая себя знать одобрять подобное поведение? Делаю несколько шагов в сторону, устало останавливаюсь напротив ехидного портрета и с внезапным интересом задаюсь вопросом: кто это вообще и почему недостоин висеть в общей галерее всей семьи Блейков? Небольшая овальная табличка на рамке плотно припорошена серым. Подумав пару мгновений, со вздохом достаю платок из рукава и уголком аккуратно протираю металл от грязи. Тут ничего нет. Надо же. Пусто, совсем. Чуть наклоняюсь влево, чтобы проверить на отсвет, но вновь ничего не нахожу: надпись не стерлась от времени, её просто никогда здесь не было. Странно. Приглядываюсь к уголкам картины, в надежде найти хотя бы имя художника, но тщетно. За оборот картины заглянуть не решаюсь: похоже, кто-то намеренно хотел оставить портрет безымянным и не желал бы, чтобы его осматривали со всех сторон. Персонаж явно таинственный, даже с выражением лица необычным нарисовали. С подозрением кошусь на старика, прикидывая, кем он вообще может приходиться Октавии, и тот не остаётся в долгу: тут же обливает меня презрением с ног до головы. Не выдерживаю и строю ему легкую гримасу в ответ — разве прилично излучать такой сильный поток негатива одним своим прищуром? С лестницы доносится резкий, сухой стук жёстких каблуков. Идёт! Сердце мгновенно уходит в пятки, и мысли о сердитом портрете тут же канули в небытие. Опрометью бросаюсь к ближайшему зеркалу между окнами, одним движением дёргаю узел на голове, заставляя его полностью рассыпаться: нужно выглядеть как можно более непринуждённо. Приказываю себе держать себя в руках, поворачиваюсь спиной к проходу и начинаю неспешно, аккуратно собирать причёску обратно, чутко прислушиваясь и ожидая приближения тётушки. Та не заставляет себя долго ждать. Как только шелест ковра в паре ярдов от меня резко затихает, подсознание отдаёт команду к действию. Не опуская руки, с притворным интересом оборачиваюсь, замечаю замершую статуей тётушку, поспешно бросаю волосы и первым делом почтительно приседаю в качестве приветствия. — Добрый вечер, госпожа Негви. Не успеваю вставить ещё и слова, как тут же натыкаюсь на ледяной, пропитанный угрозой вопрос: — Что ты тут делаешь, девчонка? Поднимаю глаза и до крайности изумляюсь перемене, произошедшей с женщиной за пару мгновений: её лицо словно окаменело от неприкрытой злобы. Оторопев от столь открытой ненависти, на доли секунды теряю дар речи. Создатель, когда же я успела ей так сильно насолить? Кое-как справившись с диким желанием сорваться с места и убежать, всё же максимально вежливо выдавливаю: — Гуляю по замку, госпожа. Ваше торжество просто великолепно, но я слегка нехорошо себя почувствовала и решила побыть в тишине. — И что же ты забыла в хозяйском крыле? От былой невозмутимости и сдержанности тётушки не осталось уже практически ничего: она буквально пышет тёмным, едва контролируемым бешенством. Сердце едва из груди не выскакивает: жаркая волна паники сводит спазмами каждую мышцу. Перепугавшись не на шутку, отчаянно пытаюсь найти способ выкрутиться и не показать своего замешательства. Что, что мне делать: я же даже не знаю, почему она так злится! Судорожно перебрав в голове возможные причины происходящего и зайдя в тупик, наобум выбираю одно из заготовленных заранее оправданий. Так, ни в коем случае не сорваться с вежливого тона, ни в коем случае. Осторожнее. — Октавия посоветовала мне оценить вид на окрестности именно из окон этого коридора, госпожа. Прошу, простите за случайное вторжение, я ни в коем случае не хотела вас побеспокоить. — Оставь себе эти отговорки. Повторяю вопрос: что ты здесь вынюхиваешь, Западная ищейка? Воздух в груди резко становится колом: меня передёргивает от абсурдности происходящего. Как она меня назвала? Ищейка? Что?! Как это вообще с ситуацией связано? У меня одна цель — Октавию от Олсэга спасти, какая к хоррьим предкам слежка? Разгорающийся гнев мешает сосредоточиться. К чему клонит эта полоумная? Если тётушка догадывалась о наших намерениях насчёт свадьбы Тав, то давно бы уже убрала нас с дороги, а не угрожала в лицо, если нет, то откуда обвинения? Здесь что-то не сходится. За этой вспышкой агрессии стоит совершенно другая причина: наши с Беллом выходки ни при чём. Насторожившись, заново торопливо перебираю в памяти всё, сказанное женщиной. Разум отчаянно цепляется за последнее слово, чувствуя в нём корень проблемы, но до разгадки пока далеко: не хватает какой-то очень важной детали. Нужно потянуть время, любой ценой продлить разговор, попробовать вытянуть из Негви разгадку, не пуская дальше: нельзя, чтобы она застала Беллами у себя в кабинете. Сказать что угодно, любую шаблонную чушь, чтобы задержать её ещё на несколько секунд. Стараясь не выдать своего раздражения, ровным, бесцветным тоном отвечаю: — Зачем же так грубо, тётушка. Поверьте, мне не в чём перед вами оправдываться: я такой же гость, как и все остальные в этом замке. Ни больше, ни меньше. — Довольно! Не старайся, я вижу тебя насквозь. Лицо женщины искажается. Она делает два шага вперёд, и мы оказывается лицом к лицу. Внутри всё сжимается, но долг перед Тав и Беллом пересиливает страх. Смотрю ей прямо в глаза: контроль над ситуацией принадлежит тому, кто лучше владеет своими эмоциями, и сейчас это сравнение явно не в пользу тётушки. Госпожа Негви практически выплевывает с ядовитым шипением: — Думаешь, легла под этого нахального мальчишку и стала Восточной? Теперь можно шпионить, не таясь? Не выйдет! Ты всегда будешь здесь чужой, Западное отребье, перед кем бы ни покрутила хвостом и ни притворилась невинной овечкой. С души словно камень падает. Паника улетучивается, сменяясь острым облегчением. Создатель, как же всё просто. Я уже и забыла о всех этих фантастических предрассудках насчёт Западных. При всём начальном недоверии, в слежке меня никто не подозревал. Даже и не думала, что госпожа Негви настолько дремучая, недалёкая женщина: какую страшную историю про меня выдумала, чего только не приплела… А уж злобы-то сколько! Её даже ненавидеть нет смысла, лишь посочувствовать. Взвившаяся было кипучая ненависть погасает так же быстро. Едва не фыркаю от смеха, наспех сочиняю зеркальный ответ и с чувством собственного превосходства лениво-насмешливо мурлычу: — Вашей фантазии, тётушка, можно только позавидовать. Но вы не учли одного: для меня бесконечно гордо называть своей родиной Западные земли. И я уж точно не собираюсь менять своё достоинство на горстку затхлых местных сплетен. Пока та задыхается и брызжет слюной от ярости, скучающе добавляю: — И знаете, мне совершенно не требуется ваше благословение, чтобы чувствовать себя на Востоке, как дома. На женщину передо мной жалко смотреть: от бессильного гнева она может лишь сжимать и разжимать пальцы. Наверное, представляя, что они смыкаются на моём горле. Читаю по губам ещё одно оскорбление, но вслух тетушка чуть ли не провизгивает совсем другое: — Какая наглость! Да как ты сме… Её возмущение прерывает заботливое: — Кларк, держи, прости, что замешкался! Прохладная, как ты просила. Создатель, наконец-то он вернулся. Появившийся из ниоткуда Беллами мгновенно оказывается рядом, посылает мне лучезарную улыбку и чрезвычайно галантно протягивает стакан с водой. Как же я тебя ждала, ты даже не представляешь! Сориентировавшись, вовремя подыгрываю благоверному и с радостью принимаю подношение. Не придраться: графин с водой стоит на тумбочке за углом, вещь старинная, неудобная, можно долго с ней провозиться. Внутренне клокочущая Негви издаёт зубовный скрежет, когда я лепечу слова благодарности Блейку. Парень, наконец, обращает внимание на свою родственницу, успевшую вновь превратиться в мрачное изваяние, и жизнерадостно добавляет: — О, тётушка, добрый вечер! Я рад, что вы наконец нашли общий язык с моей женой. Простите, перебил, о чём шёл разговор? Медоточиво улыбаюсь и елейным голоском отвечаю: — Госпожа Негви как раз собиралась рассказать мне, кто изображён на вон том портрете напротив окна. Мужчина на нём из рода Блейк, верно? Похожая на смерть тётушка сухо поджимает губы, брезгливо отворачивает голову, полностью игнорируя обращение, срывается с места и, обойдя парня, словно мраморный столб, чопорно удаляется в кабинет. Как только женщина заворачивает за угол, Беллами, тут же забыв о её существовании, с беспокойством заглядывает мне в глаза, превращаясь в один большой немой вопрос. Хочет узнать, что Негви на самом деле мне наговорила. Молча отмахиваюсь, всем своим видом показываю, что это всё пустое, сейчас важно совсем другое, и только сейчас замечаю, как дрожу. Вода в стакане кажется мне тёплой: руки заледенели до состояния вечной мерзлоты. Сил хватает только на шёпот: — Нашёл? Уверенный, возвращающий мне веру в чудо кивок.

***

Торопливо покидаем крыло: нужно перебраться в более безопасное место. Беллами практически бежит впереди, увлекая меня за собой в череду одинаковых коридоров, и изредка оглядывается, чтобы проверить, не отстаю ли. Окончательно замучавшись, подтыкаю ненавистный подол, вдыхаю поглубже и догоняю парня уже бегом. Растрепавшиеся волосы бьют по спине, отчаянно лезут в лицо, и я едва успеваю заводить их за уши, пока не стало совсем уж жарко. Впереди замаячил спасительный балкон: срочно нужен свет. По очереди вылетаем наружу и плотно закрываем за собой рассохшуюся дверь. Сумерки сгущаются: нужно побыстрее рассмотреть добычу и бежать забирать Тав из этого кошмара. Лучше прилететь глубокой ночью, чем провести здесь ещё шесть часов. Блейк вынимает из-за пазухи небольшой наспех свернутый листок и с шелестом разворачивает, стараясь не порвать. Оценив обстановку, оперативно поджигаю ладонь, и мы вместе тревожно склоняемся над бумагой. При свете огня буквы начинают плясать. «… одобряем и благословляем союз Райли Олсэга и Октавии Блейк…» Слышится напряжённый вздох: не мне одной тяжело это читать. Глаза судорожно бегут по строчкам, тщетно пытаясь выискать хоть какой-то изъян в смертном приговоре. «… в приданое уходит часть поместья…» И ещё немаленькая сумма золотом, и куча ценных вещей, и ещё много всего. Завидная невеста — целое состояние для относительно небогатой местности. Олсэгам практически заплатили, чтобы они забрали Тав себе: за душой у жениха почти ничего. Это же надо так сильно хотеть избавиться от человека. Хором переворачиваем договор и обомлеваем: вместо подписей родителей лишь пустые пятна. Не веря своим глазам, придвигаю ладонь поближе и с ужасом убеждаюсь, что напротив их имён и правда ничего нет. Но ведь Олсэги приходили не просто так! Недоуменно кошусь на Беллами, но не успеваю разглядеть его выражение лица. Ладонь парня оглушительно громко врезается в шаткие перила, заставляя те жалобно взвизгнуть. Голос мгновенно выцветает от разочарования: — Я забрал у неё черновик! Провалилось. Все было напрасно. Тихо охаю: значит, настоящий договор всё ещё в кабинете и уже недоступен. Скверны наши дела. Глянув на мгновенно ставшую бесполезной бумажку, шагаю вперёд, склоняю голову на грудь, мягко кладу руку на плечо молча убивающемуся благоверному и утешающе шепчу: — Белл, ты не виноват, в кабинете темно было. Да Негви вообще могла спрятать его в тайник! Никакого ответа: мои слова звучат недостаточно убедительно для бывалого Охотника. Подумав, покрутив в руках фальшивый договор и кое-что смекнув, прибегаю к его же излюбленному приёму и уже совсем другим тоном выпаливаю: — Беллами Блейк, слушай меня внимательно! Это великое чудо, что ты вообще смог найти во тьме среди кип бумаг нечто ценное, а ну прекращай себя мучить! Там, внизу нас ждёт Тав, её нужно вытащить из этой дыры как можно скорее. Пойдём же, ну! Решительно распахиваю скрипучую дверь, влетаю в коридор и нетерпеливо оглядываюсь. Что он смотрит-то, время идёт! Хватаю парня за руку и с усилием тяну на себя. Его губы трогает еле заметная улыбка. — Да иду, иду. Спасибо, Кла… Торопливо перебиваю: — Пока не за что, бежим! В полутьме едва не налетаем на очередную мелкую тумбочку, коварно отстоявшую от стены. Может, стоит просто оборвать этот мерзкий подол?

***

Хорошо знакомая лестница вновь приводит нас в шумный холл. Уже порядком уставшие гости всё ещё никак не наговорятся: смех в гостиных понемногу утихает, но беседы продолжаются. Слуги перестали предлагать шампанское и теперь активно снуют с вином, поддерживая румянец на щеках дам и господ. Киваю Беллами, и мы разделяемся. Ныряю в не слишком трезвую толпу и аккуратно пробираюсь в другой конец комнаты, изредка поднимая голову и оглядываясь. Пусто. С тревогой перехожу в соседнюю гостиную, но уже через пару секунд расстроенно выскальзываю в коридор: и там её нет. Куда она могла деться? Пересекаюсь взглядом с благоверным, замечаю его беспокойство и скрепя сердце отрицательно мотаю головой. Тот было поворачивается в мою сторону, но потом резко меняет направление и целенаправленно устремляется в комнату напротив. Опрометью бросаюсь следом: неужели нашёл? Создатель, зачем она нас так пугает! Обогнув пару смеющихся женщин, заворачиваю за угол и обнаруживаю там лениво прислонившегося к стене Финна, поигрывающего почти пустым бокалом. Его блестящие глаза издевательски изучают разъярённое лицо брата. — Ну, допустим, видел, и что с того? Что, братик, сестричку потерял? Ай-ай-ай, какая жалость! Пальцы Блейка младшего щёлкают по каёмке, и раздаётся тонкий звон. Насмехается, гад. — Говори, куда она пошла! Скучающий зевок. — Так я прямо сказал. Думаешь, мне известны мысли нашей малышки Тав? Он знает, но назло брату тянет с ответом. Подло, учитывая, как беспокоится Беллами. Подлетаю к этой парочке ровно на моменте, когда благоверный заносит свой кулак, чтобы дать выход бешенству, и с удовольствием отмечаю, как вытягивается лицо Финна. Мягко останавливаю Белла и, смотря мерзавцу прямо в глаза, ледяным тоном роняю: — Говори, где ты видел Октавию в последний раз. У тебя две секунды. Стойко выдерживаю почти осязаемый поток ненависти: страх заставит его подчиниться. Наконец тот нехотя выдавливает: — Её мать увела наверх. Она шампанского перебрала, едва на ногах стояла. — Когда это было? — Пару минут назад. Какая-то её подпись понадобилась. Не расслышал. Внутренне холодею: со свадьбой что-то пошло не по плану, раз матери пришлось тащить Тав наверх. Очевидно, в кабинет госпожи Негви.

***

Сейчас случится что-то непоправимое. Не сговариваясь, бросаем Финна дальше прохлаждаться у стены и срываемся с места в сторону холла. Октавия же не в себе, ничего не соображает! Мчась, как в последний раз, стрелой взлетаем на этаж выше, со свистом и тяжёлым дыханием проносимся по уже надоевшим коридорам, молясь, только бы ничего страшного не случилось: уже очевидно, что её родные готовы на любую низость. В безвольном состоянии с Тав может произойти всё, что угодно. Нужно бежать, бежать ещё быстрее! Только бы успеть. Большая часть злополучного крыла остаётся позади. В изнеможении замираем перед заветной дверью: оттуда доносятся глухие женские голоса. Это они. Пульс едва не разрывает сосуды, красные круги застилают мне мир. Резко дернув за потрескавшуюся ручку, Блейк взрезает сумрак коридора широкой полосой света и без приглашения врывается внутрь, затаскивая меня следом. — Октавия! Нехватка воздуха мешает издать ещё хоть звук. Находящиеся в кабинете резко замолкают и оборачиваются на нас: мы застали их врасплох. Сидящая в кресле Аврора неприязненно нахмуривается, лицо нависшей над Тав тётушки озаряется ненавистью, а обмякшая на стуле подруга громко икает и расплывается в счастливой улыбке: — Бе-э-эллами-и, т-ты пришёл! А гд-де К-кларк? На столе перед ней лежит какой-то документ, рядом перо и чернильница. Похоже, мы едва успели: её точно собирались убедить подписать очередную ересь. Плохо дело, пора забирать её из замкнутого круга. Выступаю из тени и, глядя в глаза девушке, непререкаемо объявляю: — Октавия, мы улетаем. Бросай всё, пойдём, надо забрать вещи. — Она останется здесь. Нас словно холодной водой окатывает: столько в тоне Негви ледяного презрения. Тав медленно округляет глаза, с удивлением пытается возразить, но внезапно передумывает сопротивляться и податливо остаётся на месте. Как ни в чём не бывало тётушка вновь концентрируется на своей жертве, кладёт руку ей на плечо и заботливо воркует: — Милая, ты же хочешь, чтобы отцово крыло замка досталась в наследство тебе? Без подписи у нас ничего не выйдет. — А к-как же м-мама? Он-на не может… пр-росто отд-дать мне её? — Нет, милая, ей нужно твоё согласие. Без него никак. Вот же лживая…! Прежде чем Октавия успевает потянуться к перу, Беллами оказывается рядом. Его рука успевает выхватить злополучный листок за мгновение до того, как в него вцепятся скрюченные когтистые пальцы Негви. Чернильница со звоном переворачивается, щедро окропляя перо синими брызгами и оставляя тёмную лужицу на поверхности стола. — Верни на место, щ-щенок! Зрачки тётушки становятся вертикальными, черты лица по-звериному заостряются. Злость схватывает мне виски горячим кольцом: нет, только не сейчас, сосредоточься! Напряжённо слежу за малейшими жестами гарпии, готовая пресечь любое возможное поползновение, пока Блейк быстро проглядывает документ. Центр ладони начинает светиться, кончики ногтей предусмотрительно заостряются. Краем глаза посматриваю на Аврору, и мне становится не по себе: на её лице нет никаких эмоций, даже первоначальное раздражение пропало. Полное безразличие к происходящему — просто поразительная реакция. Слышу, как хмыкает Белл, и тревожно оборачиваюсь: уж слишком недобро он это сделал. Его глаза искрятся бешенством, кривая улыбка больше похожа на оскал. Тяжёлый, многозначительный взгляд с вызовом останавливается на Негви. — Что, не получилось сделать раньше, решили подсуетиться теперь? Не поздно ли, тётушка? — Не лезь не в своё дело, выродок! Отдай бумагу и выметайся, и только попробуй сюда хоть когтем сунуться! Меня осеняет: они решили заставить Тав передать все карты в руки матери. Буквально в последнюю секунду. Наконец собрались выжать из неё подпись на ту давнюю доверенность, которую ранее не одобрял отец. Время выбрали подходящее, когда жертва максимально беспомощна. Когда Октавия измотана, пьяненькая и вне нашего поля зрения. Никто не заступится. Неровное дыхание сбивается ещё сильнее: ложь на лжи, предательство на предательстве, живого места нет. Холодная Аврора решила продать дочь каким-то проходимцам, лишь бы избавиться от неё поскорее, поручила все дела родственнице, которой наплевать на Тав ещё больше, чем матери. Негви банально наврала Олсэгам, что доверенность у них в кармане, надеясь в скором времени её заполучить. Напоследок попыталась грязно обмануть племянницу — как же так, она не хочет выходить за распрекрасного Райли! Паучихи, гнусные змеюки. Подождите-ка… Получается, свадебный договор с Олсэгами сейчас имеет силы не более, чем обычный лист бумаги? — Да забирайте, пожалуйста! Октавия, я хочу, чтобы ты подошла и прочла вот это. Сидевшая всё это время в мутном оцепенении подруга осоловело поворачивает голову на звук и с секундной задержкой кивает. Пока тётушка коршуном летит за доверенностью, благоразумно брошенной на другой конец стола, Тав, шатаясь, добредает до цели и обретает поддержку в виде братского плеча. Её непослушные пальцы нетвердо вцепляется в угол добытого нами черновика, и с трудом сфокусированный взгляд наконец падает на текст. — Ч-что это? — Это черновик договора о твоей свадьбе с Райли, который составили за твоей спиной. А бумага, которую тебя так усердно просила подписать тётушка, — это доверенность, дающая матери право полностью распоряжаться твоей судьбой. Хорошо, что туман от шампанского краток. По мере прочтения к Октавии постепенно, по капельке приходит осознание случившегося. Медленно моргающие глаза темнеют от боли, огрубевшее горло Тав издаёт полувсхлип-полустон, когда предательство близких предстаёт перед ней во всей красе. Покачиваясь от слабости, подруга неловко сворачивает листок в руках, поворачивается в сторону кресла и с трясущимся подбородком, заикаясь, спрашивает: — П-почему, м-мама…? З-зачем ты т-так со мной п-поступаешь, з-за что?! Никакого ответа. Даже не взглянув на дочь, женщина со скучающим видом отворачивается к окну. В камине полено трескается пополам, вызывая сноп искр, тут же гаснущих в пепле. Губы Тав синеют, плечи начинают подрагивать. Не могу смотреть: какая страшная, выматывающая боль сейчас ломает её изнутри. — М-ма-ма… — Милая, это всё только для твоего блага! Распишись здесь, чтобы мы с мамой могли тебя защитить. Кривые когти едва сумели расправить доверенность, не порвав. Насквозь фальшиво заискивая, тётушка вновь мягко улыбается племяннице, протягивая перо, обмакнутое в чернильную лужицу на столе. Из кресла сквозит всё таким же могильным равнодушием. Взмокшие от напряжение, мы с Беллом со страхом переглядываемся: Октавия уже на грани сумасшествия. Её кисти пугающе медленно скручивают бумажку в жгут, пока в уголках глаз закипают слёзы. Подруга странно, механически опускает голову на грудь, прижимает руки к животу и словно по щелчку одним резким приступом тьмы превращает черновик в кучку серых обрывков, просыпающихся сквозь пальцы. Смотрит на ладони, будто они полны грязи, мёртво шепчет: — Н-е-ет, нет… Нет! На последней гласной Тав срывается на оглушительный, раздирающий душу плач, и через секунду замолкает совсем. Беззвучная истерика сгибает её пополам, хватает под рёбра, не давая вздохнуть, выплёскивает из груди отчаяние вместе с градом слёз. Как только утихает первый спазм, подруга резко выпрямляется, окидывает комнату невидящим, совершенно безумным взглядом, делает хриплый вдох и быстрее ветра вылетает из кабинета, на бегу теряя туфли. Стук голых пяток по ковру уносится к лестнице. Плевать на всех, на Аврору, на Негви: её нужно поймать до того, как она выбежит на улицу. Шепчу Блейку только одно слово «сумки», дожидаюсь кивка и бросаюсь вдогонку беглянке: не зря перед торжеством мы все трое собрали вещи. Да к тому же снесли свои ноши в комнату Тав, как самую близкую к выходу. Надо было улететь до обеда. Чуть ли не скатываюсь в холл и осознаю, что опоздала, — входная распахнута настежь, и оттуда веет ночным холодом. Слышу неуклюжее хлопанье крыльев и с ругательствами ныряю во тьму, лишь бы успеть превратиться и не дать Октавии пропасть из виду. Сейчас из неё рекой хлещет энергия, и залатать рану не получится: изнутри рвётся бессознательное, замученное, которое пытается выжать из тела, отдать миру накопленную горечь. Едкое, жгучее, оно делает из дракона разрушителя. Сырой ночной воздух тревожно пахнет мшистым туманом. Прямо у крыльца оборачиваюсь и без лишних раздумий следую за подругой. Нагнать получается быстро, далеко та улететь не успевает, но вот помочь я пока бессильна: ночное зрение помогает увидеть то, от чего стынет кровь в жилах. Замираю в воздухе, не в силах оторвать взгляд и преодолеть дрожь: жуткое зрелище, просто мороз по коже. Серую драконицу бьют конвульсии, её с рёвом бросает из стороны в сторону, изгибает в немыслимые позы и закручивает в воздушные спирали. Окрестности отзываются потусторонним, глухим эхом, в крестьянских избах просыпаются тревожные тени. Октавия молотит крыльями почти наугад, слепо водя мордой из стороны в сторону. Земля то приближается, то удаляется: её крылья в какие-то моменты едва не задевают стволы деревьев, сбривая торчащую листву. Пытаться сдержать Тав в таком состоянии — безумие, опасно для нас обоих. Достучаться до рассудка тоже не получится, всё человеческое в ней сейчас мертво. Надо держаться очень, очень близко: силы Октавии скоро закончатся, и её постигнет та же участь, что и меня тогда, на озере. От изнеможения превратиться обратно в человека и бесконтрольно рухнуть вниз — самый первый, самый древний страх драконов. Ни единого шанса выжить. Незамеченная ранее мелкая морось с неба стремительно переходит в довольно ощутимый дождь. Беспомощно кружу неподалёку, содрогаясь от грохота звериного рыка, резко усилившегося от влажности, и считаю секунды, гадая, в какое именно мгновение под Тав откроется пропасть. Когда драконица чуть отлетает, пускаю огненный залп в воздух, обозначая наше положение для Беллами: он должен был уже вылететь. Не прекращая наблюдение, с облегчением радуюсь, когда слышу знакомое хлопанье крыльев. Вот только он не успевает. Крылья Октавии внезапно прекращают сопротивление и безвольными тряпочками накрывают бока, дав зависнуть лишь ещё на мгновение. Большим, неровным клубком драконицу вбрасывает в неконтролируемое падение, и она камнем устремляется к земле. Сейчас! Не успев даже испугаться, рефлекторно бросаюсь в бездну следом за ней: у меня нет права на ошибку. Беллами далеко, помочь некому. Упрямый воздух взрезается неохотно, словно водная толща, замедляя мои движения до невыносимого. Дождь серой пеленой застилает даже то, что хоть немного видно во тьме, будто назло притупляя точность. Голос в голове отчаянно шепчет слова молитвы: только бы успеть, не пропустить момент! Конец сил ознаменовывается тусклым всполохом света. Превращение ожидаемо немного подбрасывает девушку вверх, замедляя, беспомощно всплескивая руки человеческой кукле. Нужно схватить её до набора скорости, иначе хрупкие кости не выдержат. За оставшиеся доли секунды оказываюсь, наконец, параллельно Тав, резко цапаю её передними лапами, прижимаю к груди и, чуть не выламывая крылья, дикими усилиями выправляю нашу траекторию до кривой спирали. Скользкая, мокрая чешуя заставляет меня сжимать когти сильнее, чтобы, не приведи Создатель, не выронить свою добычу. Рискованно торможу и почти что врезаюсь в землю на опасно граничащем с лесом участке луга, хорошенько огрев свои задние лапы. Хвост едва не выламывается, помогая сохранить равновесие. Первым делом аккуратно опускаю безжизненное тельце на землю и осторожно разжимаю когти. Жива?! Она словно одеревенела. Не дыша, подношу морду к самому лицу Тав, прислушиваясь изо всех сил. Сердце бьётся. Без сознания, но дышит. Видимых травм нет, кровью не пахнет. Земля под лапами вздрагивает. Чуть не снося нас в сторону ударной волной капель, рядом тяжело плюхается чёрная молния и отчаянным прыжком бросается к сестрёнке, обрызгивая подставленное мной крыло грязью. Холодный рассудок срабатывает мгновенно. Тут же преграждаю абсолютно неадекватному Блейку путь и ощутимо ударяю его в плечо, чтобы опомнился: он же сейчас раздавит её, как веточку. Увидев в беспокойном взгляде минимальную осознанность, отрывисто рыкаю: — Дышит, без сознания! Энергии нет, выжата, как тряпка. — Пусти! Теперь можно. Молча отступаю и даю ему приблизиться к Тав, а сама отхожу на два шага в сторону и меняю облик на человечий. Три сумки неслышно падают в мокрую траву, и Беллами склоняется над неподвижной Октавией, тщетно пытаясь что-то разглядеть с помощью пламени на руке: из-за ночного зрения я и не спешила менять ипостась. Хвала Создателю, он не спешит приводить её в чувство. Подстелив подол, торопливо встаю на колени перед подругой и шепчу мучительно щурящемуся парню: — Посвети мне шариками, быстрее! У неё что-то может быть сломано. На мгновение зажмурившись от яркой вспышки сбоку, ледяными пальцами аккуратно убираю влажные волосы с шеи Тав и, затаив дыхание, аккуратно проверяю положение позвонков, затем чуть двигаю голову за подбородок. Обошлось. Тем временем благоверный спешно осматривает эсты сестры и выносит краткий вердикт: — Жизнь вне опасности. С любопытством бросаю взгляд на её запястья, но изменений не нахожу. Наверное, это хороший признак. Но это не значит, что травм вовсе нет. Нужно выяснить это до того, как начнётся восстановление. Быстро прохожусь руками по всему телу Октавии, проверяя, насколько это возможно сквозь платье, целостность основных костей и суставов, пока Блейк считает пульс. Неприятно мигающие светящиеся огоньки помогают мне найти лишь множество крупных, наливающихся багровым синяков: свежих следов от когтей. Склонив голову над очередной тёмно-красной отметиной, ощущаю чёткий укол чувства вины, но зажмурившись, уверенно прогоняю его от себя — без этого было не обойтись. — Всё цело, она отделалась ушибами. Я… крепко её сжала, кое-где ссадины, но ничего страшного. — Отлично. До утра должна прийти в себя. Нам нужно укрыться от дождя, переместимся под деревья. Напряжённо наблюдавший за моими действиями Беллами облегчённо выдыхает и тут же переключается на решение других задач. Где-то за тучей кратко сверкает молния, чуть погодя за ней доносится грохот грома. Машинально вытираю руки о безнадёжно грязную юбку и только сейчас осознаю, насколько озябла и промокла из-за усталости и непрекращающегося потока воды с неба. С моей помощью благоверный осторожно поднимает сестру на руки, а я с усилием подхватываю сумки и следую за ним, стараясь не споткнуться о скользкие камни. Шарики гаснут один за другим, приходится постоянно добавлять новых. Рыхлый луг на своей границе резко переходит в старый, почти что сказочный лес. Продвигаемся на дюжину ярдов вглубь, кое-как доплетаемся до ближайшей громадной ели и практически падаем у её корней. Опавшая хвоя здесь почти сухая: верхние ветки закрывают небо достаточно густо, чтобы защитить нас от непогоды. Блейк аккуратно прислоняет Октавию к смолистому стволу, выдыхает и тяжело приземляется рядом с сестрой. Его рубашка на плечах и спине потемнела почти полностью. Выжидаем несколько секунд, чуток переводя дух, и, варёно переглянувшись, вновь переходим к делу. Дождь нас вымочил, нужно быстро переодеться. У меня, кажется, есть что-то в запасе. У Беллами как у Охотника должны быть с собой лекарства. Принимаюсь потрошить сумки в надежде найти что-то тёплое, попутно осторожно намекая угрюмому парню: — Белл, у тебя нет ничего укрепляющего? Тав бы не помешало. Мои запасы бесполезны. — Нет. Всё до последней склянки в другой сумке осталось. Он, наверное, уже раз десять убил себя за это. Ничего, переживём. Во тьме громко ухает филин, вызывая каскад плачей разномастных ночных птиц. Ага, ту кофту я всё-таки захватила! Вытаскиваю свою запасную рубашку, сворачиваю аккуратным комком и откладываю в сторону: будет что подложить Тав под голову. Прошлогодние шишки за спиной издают громкий хруст. Подмокшая шевелюра источника шума воинственно топорщится колечками кудрей. — Я схожу за хворостом для костра. Скоро буду. Киваю в знак согласия и ловко затягиваю волосы в узел. Как только парень скрывается среди деревьев, быстро принимаюсь за дело: самый удачный момент для смены одежды. Чуть ли не сдираю сырые платья с себя и с огромным трудом с Тав, спешно натягиваю сухое на себя и на подругу. Едва успеваю провернуть всё до возвращения Белла. Когда щедрая горсть пламени выливается в костёр, и куча веток послушно вспыхивает, не глядя в глаза, протягиваю парню его сумку. — Переоденься, скоро похолодает, продрогнешь. Я отвернусь. — Не надо, спасибо. Я не пропаду. Подожди минуту, будет вам крыша над головой. Мастерски тему перевёл, ничего не скажешь. Ставлю сумку обратно и вопросительно кошусь на своего благоверного: он решил строить шалаш? Из чего? Тут и хвороста больше небольшой охапки днём с огнём не сыщешь, что уж говорить о паре длинных крепких палок. Видя моё недоумение, Блейк хитро улыбается и засучивает рукава до локтей. Его чёрные эсты на мгновение оживают, за пару мгновений тонкими, юркими змейками оплетают всё предплечье густым, светящимся узором и тут же вновь бесследно впитываются в кожу. Синхронизация душ. Любимый трюк Охотников. Мёрфи часто раздвигал границы эст при мне, чтобы усмирить любопытство своей ученицы. И чем же ему это поможет? С интересом наблюдаю, как Беллами отходит на противоположную сторону костра и, после смены ипостаси, подумав и слегка покрутившись на месте, кольцом обвивается вокруг огня. Чёрный ящер медленно ложится на живот, едва не сунув кончик хвоста в огонь, устраивается поудобнее, одаривает меня торжествующим взглядом и приветственно поднимает крыло. — Льета, не желаете перебраться под мою защиту до утра? Я обещаю сильно не ворочаться. На секунду зависаю, но потом согласно киваю. Неплохо придумано: по крайней мере, замёрзнуть нам с Тав теперь точно не грозит. — Непременно, лэй. Это было бы очень благородно с вашей стороны. Аккуратным, медленным волоком подтаскиваю беспробудно спящую Октавию поближе к тёплому боку Беллами и парой движений перекидываю туда наши нехитрые пожитки. Со всем управившись, устало вздыхаю, с шуршанием пожелтевшей хвои сажусь прямо на землю и решаю начать подготовку ко сну. Мягкие, бурые опавшие иглы неприятно колются, и я подстилаю под Октавию её куртку, прежде чем уложить горизонтально и угнездить её голову у себя на коленях. Аккуратно подкладываю Тав подушку из запасной рубашки и накрываю сверху припасенной кофтой: ей нужнее, сил совсем нет. Спиной прислоняюсь к тёмной, гладкой чешуе и с чувством выполненного долга обмякаю, всем телом ощущая, как мерно, спокойно вздымаются драконьи бока. Почувствовав, что копошение закончилось, Блейк аккуратно опускает крыло и немного прикрывает им наше сонное царство от ночного ветра. Очень скоро у входа в «шалаш» появляется пространная физиономия его хозяина и несколько секунд созерцает, как мои пальцы от нечего делать перебирают волосы Тав. В конце-концов внимательный взгляд янтарных глаз останавливается на мне, и раздаётся максимально тихий, низкий рокот: — Кларк, мы с Октавией у тебя в неоплатном долгу. Я не успевал её подхватить, она жива лишь благодаря тебе. Спасибо. Чешуйчатая морда ящера дотягивается до меня и легонько утыкается в плечо. От него веет счастливым, тёплым умиротворением. Немного приподнимаю голову, высвобождаю одну руку и, ласково потерев ладонью шершавый нос, хрипло шепчу в ответ: — Не стоит, Белл, она уже давно и моя сестра. Нам удалось вытащить её из этой передряги, это главное, и твоих заслуг здесь не меньше. С твоей помощью всплыла правда насчёт её полоумных родных, только поэтому теперь ей никто не указ. — Думаешь, эта шайка продолжит свои происки? Всё же Аврору нельзя назвать глупой женщиной, она не повторяет ошибки. Задумчиво вздыхаю. Рука замирает на сплетении живой брони. — Таких людей не остановить, от неудач они лишь становятся хитрее, изощрённее. Нам, да и Октавии надо быть начеку. — Создатель, одни проблемы от этих матрон. Ну ладно, поздно уже. В моей сумке есть куртка, лежит прямо сверху. Накройся, а то заболеешь: росы в этом году холодные. Благоверный чуть отстраняется, чтобы дать мне место для манёвров. Послушно выуживаю нужную вещь и плотно укутываюсь, старясь первым делом закрыть плечи. Пахнет ветром, жарким, летним, с привкусом пыли. Угольки в глазах ящера вздрагивают тёплым. — Добрых снов, Кларк. Огромная драконья морда исчезает в наружной тьме. Бормочу что-то невнятное в ответ и обхватываю себя руками для уюта. Тав чуть-чуть меняет позу, но остаётся столь же безмятежной. Перевожу взгляд на узор чешуи на крыле, краем уха улавливаю шорох редких, случайно пробивающихся сквозь еловую хвою капель дождя и мгновенно проваливаюсь в сон. Мы смогли её защитить. Даже не верится.

***

— Кларк? Ты где? Что… что со мной вчера произошло? Б-белл, почему ты дракон? Помятая, взъерошенная Октавия, пошатываясь, с удивлением оглядывается по сторонам, едва выбравшись наружу из «шалаша». Солнечный свет бьёт ей в глаза, уменьшая яркость остального мира и заставляя отчаянно щуриться. Переглянувшись с обеспокоенным Беллами, покидаю своё место у костра, отряхиваясь от прилипшей к штанам хвои, подхожу к подруге и мягко интересуюсь: — Доброе утро, Тав. Скажи, ты помнишь вчерашний день, ну, хотя бы основные моменты? Если да, то какой последний? Возникает пауза, затягивающаяся до напряжённого молчания. Октавия пробует вспомнить что-то определённое, прокручивает у себя в голове недавние события и прямо на глазах мрачнеет. Покосившись на брата, с усилием выдавливает: — Я… сидела в кабинете, и вы пришли. И всё… всё вскрылось, потом… потом я куда-то бежала, а потом… Дальше н-не помню. — Ты выбежала на улицу, обернулась и была такова. Мы успели поймать тебя в воздухе, когда ты от усталости превратилась обратно, заночевали поблизости. Белл укрыл нас с тобой от дождя, ты спала крепко, ни на что не реагировала. Сейчас мы недалеко от твоего дома, где-то в паре миль. Мои слова ввергают Октавию в долгий, мёртвый ступор. Живот подруги издаёт недоуменное, громкое урчание. Вздохнув, наклоняюсь, достаю из сумки найденное утром и припасенное специально для неё яблоко и сую ей прямо в руки. — На, съешь, полегчает. Большим, увы, не располагаем, придётся ждать до возвращения. — С-спасибо. — Ты как себя вообще чувствуешь? Лететь можешь или сил нет? Задумчивое молчание. — Не сахар, но, конечно, лететь смогу. Когда мы отправляемся? — Да хоть сейчас. Не хочешь доесть яблоко уже в небе? Могу тебя на шею посадить. На секундочку сменивший ипостась Блейк подхватывает сумки, озорно подмигивает, становится ящером и услужливо склоняет блестящую голову до земли, чтобы седоку было удобней забраться. Опешившая на мгновение Тав задумывается, но потом решительно впивается в яблоко зубами, преодолевает расстояние до брата, перебрасывает ногу и садится на того верхом. Откусив и прожевав, радостно улыбается, вцепляется всеми свободными конечностями и шутливо понукает: — Но, лошадка! Кларк, забирайся тоже, пока он не опомнился! Невозмутимо качаю головой. — Я лучше своим ходом. Держись крепче, там может быть ветрено. — Но тут ещё полно места! Кларк! Даже не слушая дальнейшие уговоры, оборачиваюсь и взмываю в воздух, пока она не затащила меня к себе силой. Краем глаза наблюдаю, как Беллами с драгоценной ношей осторожно подтягивается следом: медленно, аккуратно поднимался, чтобы не сбросить ненароком. После небольшой проволочки берём курс на север — не жаль прощаться с этими местами. Крестьянские селения проносятся под лапами за несколько минут. Крошечные фигурки в полях и лугах ненадолго отрываются от работы и провожают нашу компанию долгими, непонятными взглядами, пока их не скрывают леса. Развеселившаяся Октавия, успевшая за это время сточить свой завтрак, хитро на меня косится и внезапно отпускает руки, вниз головой моментально сваливаясь с братской шеи. У нас с Беллом одновременно останавливаются сердца. Мы не успеваем её поймать. А вдруг она… Громадное облегчение обратно собирает нас по кускам, когда уже почти у верхушек деревьев внизу распахиваются серые крылья. Вот бессовестная! Зачем же делать назло, знает же, что мы за неё беспокоимся, а всё равно обостряет ситуацию! Драконица быстро набирает высоту и, едва поравнявшись с нами, тут же получает пару ласковых за свои проказы. Состроив виноватую гримасу, Тав пытается оправдаться, но не находит сочувствия ни у меня, ни у брата. Думать надо было, предупреждать о прыжке заранее! Так можно нервы и навсегда подпортить. Долететь бы до дома без дальнейших приключений.

***

Солнце стоит высоко, когда на горизонте наконец показывается наш замок. Зря мы позволили бедняге лететь самостоятельно. Ой как зря. Нельзя было давать ей перенапрягаться после вчерашнего кошмара: уж слишком бодрой Тав выглядела, и мы допустили ошибку. Она потратила всё то, что едва успело накопиться за ночь. В конец измотавшуюся за время полёта, ловящую ртом воздух и уже не стоящую на подкашивающихся ногах Октавию передаём на руки служанкам и, несмотря на слабые возражения, запрещаем вставать с кровати ещё минимум сутки. Когда приглушённые голоса прислуги стихают в коридоре, разом посерьёзневший Блейк уносится добывать сестре укрепляющую настойку из своих запасов, а я подхватываю сумку и в спокойном темпе добредаю до Западного крыла. Как же много ступенек на нашей лестнице. Непозволительно. Содержимое сумки летит на кровать, а сама она — в кресло. Роюсь в перепутанной одежде, выуживая разные мелочи, до победного и в конце концов с самого дна выкапываю верденовый кинжал. Хвала Создателю, с ним ничего не случилось. На всякий случай осматриваю лезвие и ножны со всех сторон и бережно прячу свою главную ценность в сундук. Не знаю, зачем брала его с собой, но мне так было спокойнее: тыкать им в кого-то я уж точно не собиралась. Не пригодился и ладно: было бы хуже, если наоборот. Мама умеет выбирать нетривиальные подарки. Прохожусь по всем комнатам крыла, собираясь с мыслями и потихоньку приводя себя в порядок. Да уж, непросто дались мне последние сутки. Невыносимо хочется прилечь прямо на ковёр и не шевелиться неделю, но чувство голода даёт о себе знать. Проходя мимо, заглядываю в читальню и украдкой заглядываю за штору: как там роза, которую до отлёта мне подарил Мёрфи? Жива, цветёт и пахнет — будто поставила её туда пять минут назад. Меняю воду в вазе и утаскиваю цветок к себе в спальню, пусть доживает свой век и радует меня там. Следующая тренировка уже завтра.

***

После плотного обеда отправляюсь навестить Октавию: может, ей нужна какая-нибудь книга. Слуг о таком просить странно: не все из них хоть сколько-то умеют читать. Лежа в кровати, подруга с умирающим видом подчищает тарелки от принесённых ей яств. Умирает она, видимо, исключительно от скуки, поскольку ест с бешеной скоростью, которой могут позавидовать даже вечноголодные дети. После такого самое время поспать. Открываю по её просьбе окно пошире, отношу поднос с посудой на столик и присаживаюсь к ней на уголок кровати. Выглядит немного бледной, вялой, но это было ожидаемо: у организма слишком огромная энергетическая брешь. Замечаю у кровати пустой стеклянный пузырёк. — Беллами приходил? — Ага, и втюхал мне какую-то невозможно горькую настойку, которая ничем не запивается. Ту самую, что ли? У неё же срок действия всего несколько часов. Хотя… к тому времени Тав уже будет крепко спать и никуда в обморок не упадёт. — Хочешь, дам тебе ложку варенья? Не поможет, но хоть подсластит. Оно ещё до утра понемногу горчить будет, тут уже ничего не поделаешь. Если не пить ничего горячего, то будет не так противно, от чая становится только хуже. — А ты откуда знаешь? Ловлю на себе пристальный взгляд Октавии и вовремя прикусываю язык: я не должна быть в курсе таких подробностей об этом зелье. Мало ли, может именно то, что дал ей Беллами, специальное, для Охотников. Спешно придуманная отговорка, впрочем, вполне удовлетворяет любопытство подруги. — Читала. В детстве лечебными травами увлекалась, а там в книге ещё и о лекарствах из них указано. Пожелав ей спокойного дня, тихонько прикрываю за собой дверь, отрешённо доползаю до холла и поднимаюсь наверх, останавливаясь у первого попавшегося окна. Всё как обычно, Восточный Предел всё так же безмятежен, безмолвен и щедро залит солнцем. Как долго мне ещё удастся скрывать свои новые умения от Тав и Белла? Не может же это оставаться в тайне сотни лет. — Кларк, можно тебя на минутку? Вздрагиваю от неожиданности и чуть не отшатываюсь от окна, собирая в кучку разорванные мысли и приходя в себя. Обернувшись и увидев источник звука, покорно киваю и приготавливаюсь к решению какого-то очередного вопроса, связанного с Октавией. Опять Беллами подкрался сзади: когда же я наконец привыкну к этому? — У меня есть для тебя кое-что. Давно собирался отдать, но всё никак руки не доходили, каждый раз что-то мешало. Протяни руку. На моём запястье смыкается тонкий, и похоже, самодельный браслет. Два чёрных кожаных шнурка, продетых через два диаметрально противоположных колечка по краям круглого серебряного амулета, прилегают к коже довольно плотно, но совсем не жмут. Символ странный: никогда раньше такого не видела. Три симметричных лепестка-завитка в ободке. Блейк явно провозился с браслетом не один день: тонкая, мелкая работа. Какое-то непонятное смущение разливается по всему телу, мешая смотреть парню в глаза, говорить, дышать. Провожу пальцем по аккуратному, кропотливо выдавленному знаку и еле слышно роняю: — Какая красота. Что он означает? — Что ты жена Охотника. Это отличительный знак, по традиции каждый из нас должен сделать своей супруге украшение с таким символом. Его обычно надевают на всякие торжественные мероприятия, чтобы в толпе сразу видеть, кто есть кто. Довольно удобно. — Спасибо. У тебя золотые руки. Жгучий вихрь эмоций перекрывает мне доступ к кислороду. И правда: у него получилось не хуже, чем у настоящих ювелиров. Когда он только успел браслет сотворить, по ночам что ли засиживался? У него уже много недель непрерывные тренировки из-за возросшей активности хорр. После того, как парень уносится вниз, посмотреть, заснула ли Тав, я ещё долго смотрю ему вслед. Слушая, как затихают его бодрые шаги.