Пусть утро не заберет его

Голоса. Давили голоса на новообретенную голову. Голоса, что из коридоров. Давили вновь. И вновь. И вновь. И вновь. Пугали, дразнили, шептали нечто невразумительное, — пока что. Давил холод. Холод рвал душу на кусочки, трещины, трещины, трещины. Холод разрывал эту хрупкую душу по швам, руки же… руки задергались от подобной муки лишь на вторую неделю с рождества. Но ведь душа целостна и эксперимент в норме… «Он неживой», — шептали друг другу в коридорах. Поспешно поправлялись: — «Вряд ли будет живым». «… многое на себя берет». За стеной голосов слышно не было, но тот самый экземпляр, запертый в стеклянную банку, точно красочная бабочка, созданная лишь для созидания… этот экземпляр точно ощущал их присутствие. Они были… везде. Даже в его голове. Особенно сильно запомнился один, когда результат долгих опытов впервые открыл глаза. Тот из монстров. Живой скелет с неживыми глазами. И в белом халате. Он посмотрел на время, затем — на аппараты, к которым эксперимент некой удачей был прикован. Затем поднял взгляд на него самого. «Здравствуй, Санс». Так Санс впервые узнал свое имя. Прошло некоторое время и его познакомили с наружностью. А он, в свою очередь, при первой же попытке встать познакомился со здешней плиткой, коей выстилают пол. Санс не смог встать — настолько был слаб, что двое ученых, стоящих над ним, созерцавших его неудачу, приняли решение… ждать. Ведь ожидание — это тоже действие. Оно является действием, отталкиваясь от знания, что тоже несет результат. — Раз он не способен стоять, то ему можно сделать спальное место здесь… пусть учится? У этого монстра был приятный женский голос. Теплый. Санс поднял голову, а говорящая тем временем взглянула на него. — А… Альфис, — обронила та чуть растерянно после нескольких секунд игры в гляделки, а затем подняла голову и посмотрела на коллегу. Доктор В. Д. Гастер, тем временем, сердито взглянул на нее, чуть склонив голову. — Тебе необязательно ему представляться, — зачем-то промолвил он еще более бездушно и… высокомерно? Будто звучало не от ученого, а с небес, как слово божье. От чего даже у Санса закололо под ребрами. — Но я соглашусь с твоим решением. … Потом он познакомился не только с полом. Еще и со страхом. Маленького скелета всегда пугали голоса, когда говорящих он был неспособен найти. И… и раздробленный череп мистера В. Д. Гастера. Этот пустой, мертвый взгляд искореженной глазницы. Он никогда и не узнает, как тот получил подобную трещину, но одного воспоминания хватает, чтобы чуть вздрогнуть. Значит, было решено. Санс — ребенок ожидания. «Он будет расти странно — так, чтобы и нам было интересно». Доктор Гастер решил это по-своему. К концу первого полугодия жизни Санс уже был прикован к облупленной стене железной цепью, а глаза его приспособились к почти что полному мраку помещения. В лаборатории всегда было темно, лишь аппараты дарили чуть настолько необходимого, но искусственного света. В лаборатории всегда темно и скучно. Он находит облупившуюся побелку и рисует ей на стене. А иногда — просто сдирает краску и ломает ее, выкладывая из частиц невероятные по красоте узоры. Жизнь лабораторного зверька не позволяет расширять кругозор, потому путешествие за порог той самой массивной двери в стороне от «его угла» для маленького скелета было равносильно путешествию на новую планету, где он, определенно, не обнаружил бы ни кислорода, ни воды, ни чего-либо промежуточного. Монстры в белых халатах приходили из небытия. Уходили в небытие. Приход некоторых, как верный пес, он ждал больше других. Той же Альфис, к примеру. Санс. Ему всего полгода, он уже изучил свою клетку взглядом от и до. Мысль, что за столом могло быть то, что он не увидит никогда, могла бы и с ума свести. Но он слишком мал просто для того, чтобы осознать это. Гастер же… был ему создателем, по умолчанию — строгим отцом, но слов Санс таких — «строгий», «отец» — не знал. К нему не было ни доли симпатии, лишь невидимая цепь. Иная, а не та, что выворачивает его лодыжку. — Доктор Гастер! Думаете, этот эксперимент действительно выглядит очень интересным? — спрашивает голос по ту самую неизведанную сторону, и Санс вытягивается к двери поближе, желая если и не дотянуться, то хоть расслышать голоса. Скелет распластывается на грязном-грязном полу, вытягивается, натягивает на лодыжке звякнувшую цепь. Он очень любил слушать чужое мнение о себе. — Пожалуй. Да только стоит так рисковать? — дверь с небольшим скрипом раскрывается, впуская полоску света, Гастера и его последователя. Скелет еще мгновение назад совершил скачок обратно к подстилке, лишь бы не прибило дверью. В унисон со скрипом двери раздался звук переворачиваемой тарелки, звук бьющейся посуды. Санс даже не понял, что сделал, но понял то, что определенно нечто плохое. Это осознание скользнуло у него по позвоночнику, и еще до возмущенного восклика (со стороны последователя?) скелет вцепился небольшой ручкой в лямку того мешка, который по всей иронии его собственного существования имел честь называться «одеждой». — Санс, будь аккуратнее. Не ты тут убираешь, кхм, — и голос у отца действительно холодный, как неожиданный свалившийся на голову поток ледяной воды. Сами они — такие большие… Санс поднимает лямку чуть выше, сам склоняет взгляд к полу и что-то невнятно бормочет. Что-то, что даже не похоже на слова. Отдаленно? Может быть. — На чем мы… ах, так? — Король. Ему нужно. Я — ни-ни, но… почему бы и не? С лица последователя никогда не сходила улыбка, его истинно кошачьи усы всегда торчали вверх. Но это была скорее улыбка не сердечная, а какая-то вечно надетая маска. И Сансу было на толику лучше, когда он видел, как эта улыбка, эта загнившая фальшивка, сочетается с… испытываемыми эмоциями? Как… хитрость, наверное? Не подходила она под добрые порывы. Только… откуда же ему знать, есть ли место эмоциям? Еще у Последователя были прямоугольные зрачки и зеленая кожа. Второе Санс заметил лишь со второго его визита, когда тот встал под искусственный свет — ждал чего-то. Как он сам, Санс? — Если ты мне предлагаешь, то я берусь. Исковерканная неуместно смотрящейся дырой рука тянется к бумагам, цепляется, в глазах скепсис. Он верит ему, наверное? Складывается подобное мнение. Доктор Гастер подносит их к лицу и… смотрит, вглядывается в строки. Последователь переводит взгляд на маленького скелета, прикованного к стене, и смотрит на него, как на проект, который, несмотря на всю свою за рамки выходящую убогость, заработал первое место на конкурсе, и смотрел тот, все еще улыбаясь. Хмыкает, разворачивается, и исчезает в дверном проеме. Отец поднимает голову и метает ледяной взгляд в сторону своего «сына», что самое страшное — задерживается. Кивает чему-то своему, Санса прошибает стадо мурашек. Доктор Винг Динг уходит следом. Страх покидает маленького скелета, как только хлопает дверь. И Санс молится, — вернее же, просто надеется, — чтобы тот больше никогда не возвращался.