Пусть утро не заберет его

Незнание плотно-плотно закрепилось в его неокрепшем детском сознании, а потому радость мешалась с таким болезненным для него страхом. Немногие бы испугались другой стороны, к примеру, смерти. Испугались бы попасть туда еще живыми, еще мыслящими. Сойти с ума, в конце концов, — все только этого и страшатся. Исключительность вязалась с образом этого создания. Создать подобный объект и вдохнуть в него жизнь — это же невероятно, разве нет? «Исключительно» — раз об этом речь. Как жаль, что после того самого разговора об эксперименте все просто ушли, ничего не объяснив. Ушли — и куда? В небытие, конечно же. Темнота вновь стала скелетику одним-единственным другом, которому он бы даже позволил узнать свои мысли на «сей счет». Их было немного. Да и разве в этом дело? Они же были насколько незнакомы для этого мира… Для мира, в котором лишь четыре черных-черных угла. Где только провода, аппараты, компьютеры, которых он даже страшится. Мира… где только доктор Гастер. Как темный бог-создатель, как темное солнце. Солнце, да… Как иронично, Санс никогда не слышал про солнце. Каково же оно — ваше яркое природное светило? Ярко ли оно, высоко ли оно? Согреет ли так же, как и неожиданная, спонтанная похвала, но, все-таки, заслуженная?.. Через пару дней от прихода последователя к скелету впервые коснулись чужие руки. Не ударить даже, хотя это, наверное, было бы в разы гуманнее, как от чего-то казалось. И выяснилось то, что скелет и вовсе не переносил какое-либо вмешательство в жизнь его организма. Или… просто не желал возвращаться в плен проводов. Брыкался, кричал, пытался выпутаться из искусственных плетей-змей, — они его пугали, как кошку вода. Сны будто обросли плотью. Посему, первый, относительно безобидный, опыт не удался. Именно в тот день все имели честь наблюдать доктора Гастера в ярости, в коей он пребывал раньше лишь скрыто, в душе. Крайне редко. Тот ходил из кабинета в кабинет, занимался своей работой, а общем; но шаги стали резче, голос резче, взгляд острее. Он даже не смотрел в сторону своего ≪дитя≫ — и дитя думало, что за старые страхи осточертело настолько, что его завтра же сдадут на свалку. Правда, обошлось все еще хуже. В разы. Возможность любыми путями спокойно сотрудничать со скелетом быстро замяли, — он этого не знал и все еще страшился своих никуда не ушедших выдумок про ненужность. За дверью творилось что-то более темное, но в лабораторном кабинете было тихо, точно перед бурей, грозящей перевернуть всю его хрупкую, маленькую, затворническую жизнь. Сансу начали сниться душераздирающие кошмары, после которых Отец мучился от жалобного скулежа и уходил работать в другое место, за пределами Мира. У Санса постоянными гостями его не очень хороших снов были монстры в халатах. Ровно столько, сколько ему далась честь знать. Но это… Это было уже утро. Однако же, в заточении четырех стен, что утро, что ночь. Прозвучали голоса, что шепотки, что мурашки по его позвоночнику. Санс подобрался ближе, до боли в лодыжке натягивая цепь. Он даже не удивлялся, как та никак не оторвется. Ведь она и вовсе вряд ли когда-нибудь пустит его хоть в другой угол комнаты. Не то, чтобы… туда. Она будто мать, уже почти уничтожившая никчемное создание своей опекой. «Готово уже?» — смог различить скелет среди лишних шумов. Ответ он не расслышал к собственному разочарованию. Ответ скрылся в лишних шумах коридора, будто специально оставляя недосказанность. Что, что у них готово? Он в этом замешан? Как же было то странно, будто написано в книге, будто все специально подстроено. Даже тошно… и что за силы играли им? Санс больше всего желал, чтобы это «готово» не касалось его самого. Он желал данного почти так же, как и когда-нибудь освободиться от железной цепи, кольцом обвившейся вокруг его ноги. Он ведь будто сросся с ней. И это нисколько не спасало. В будущем, ни сегодня и ни завтра, Санс осмелится спросить, зачем была эта гнусная мера. И в ответ получит лишь то, за что будет не понимать «отца» еще остаток своей жизни: «не хотел, чтобы ты сбежал при первой же возможности, Санс». Последствия от ошибочного страха… колоссальны. И невидимы, в чем еще и коварны. Прошел ни то час, ни то день. Стены почти сроднились ему. Единственное, что было не жалко признать. Но никогда не сроднится искусственный свет, который ранее казался скелету благодатью и тем, что не дает совсем опечалиться положением. Шаги вновь послышались у двери. «Снова», — подумал лишь-объект-экспериментов, монстры в белых халатах вновь проникли в его небольшой мир четырех стен. Будто явились прямиком из кошмаров, каркасы обрастают кожей. Они же не за ним? Не за ним?.. Одного из последователей скелетик узнал сразу. Несколько других были ему напрочь незнакомы. «Снова?..» О нет, нет, нет, нет, нет, нет. Санса охватила паника и тот плотнее прильнул к стене, закрывая глаза, как забитый зверек. Он не имел желания связываться со своими страхами. Он был слишком слаб и не мог даже слова сказать, лишь дрожал. Пожалуйста, пожалуйста, пусть все обойдется. Они же пришли отнюдь не за ним? — Нужна твое участие, Санс, — этот голос было невозможно не узнать. Даже не стоило открывать глаза, чтобы понять, кто инициатор данного вмешательства в его тихую, темную жизнь… — Сейчас мы отведем тебя в другую лабораторию для самой обычной… проверки. Скелет опешил и приоткрыл глаза. Незнание плотно-плотно закрепилось в его неокрепшем детском сознании, и лишь потому такая никчемная, практически ничтожная, радость мешалась с невероятно болезненным страхом. Зависла грызущая пауза, что вынуждает дитя, забитое, испуганное, прожившее столько дней в ожидании, решить: верить ему или опасаться, молить или молчать, сдаваться или пытаться хоть что-то исправить — не исправив ничего в самом деле и лишь убив малейшую возможность нормализовать свое положение в глазах тех, кому мир коридоров был в разы больше знаком. И скелет… сдался, ради всего хорошего убеждая себя в том, что делает это не зря. В конце концов. Он же так любит в свой адрес похвалу.