Пусть утро не заберет его

Они говорили друг другу:

«Я не уйду. Обещаю». «Я тоже. Обещаю».

Но обещания... не меняют заранее прописанный сюжет.

***

Картинка. Женщина прячет руки в руках, скрестив их на груди, клонит голову. Она старается всем своим видом источать скорбь. «Доктор Гастер упал в Ядро, стараясь исправить работу машины. Говорят, ему не могли помочь», — и грустный взгляд. Но всем все равно, полностью. Не по монстру грустят, лишь по не свершившимся открытиям. Картинка возгорается и вновь потухает.

***

«Только бы дождаться утра», — их главная мысль, их новое желание, их новая вера. «Я не хочу умирать», — признавался скелетик в слезах, до хруста в маленьких пальчиках цепляясь за чужие руки. Санс… не чувствует костей от холода, дрожит так, как не дрожал никогда ранее в жизни. Плакать стыдно. Нужно притворяться сильным. Ведь он — своего брата вера. А вера никогда не должна гаснуть у верящего на глазах. «Санс, я голодный…» Он совсем мал, и старший лишь надеется, что скоро наступит хорошая жизнь. Может быть, тогда он, Санс, перестанет это слышать и так рвать свое сердце на части. Санс склоняет голову ниже, чтобы спрятать взгляд. «Мы… мы что-нибудь найдем. Только подожди, я разожгу огонь». Метель завывает на множество разных голосов, а искра не ложится на промокшие бревна. Скелет прижимает младшего брата поближе к себе, а тот безутешно начинает плакать. «Не ходи больше к Лаборатории, хорошо?..» «Я не могу… он… он же ждет меня!» … Жизнь их была, как во сне. И жар земли обжигал лицо, и ладони, и выжигал уверенность. Он, этот жар, чуть ли, в конце концов, не сжег его брата, забирая вслед за отцом, когда брат ослушался. Он, Папайрус, чуть ли не умер в тот день, и впервые тогда научился доверять своему спасителю. Сансу. … И впервые отдал ему свое обещание, свое собственное обещание, будто все с ним будет хорошо. Санс же… искренне поверил, пусть и не верил в обещания.

***

Но… В сердце впиваются иглы, в горло будто цепляются тонкой рукой. В голове мелькают воспоминания. Реальность становится более жестокой в разы, пуская по крови яд. В зимнем, колющем холоде чудится запах дождя и отмерших листьев. Тех самых, что с поверхности… На белом снегу — прах. На белом снегу алый, точно кровь, шарф. На белом снегу последняя жизнь, ухода которой он представить не мог… Слезы застилают взор. Санс обессиленно падает на колени, впиваясь пальцами в алый шарф, поднимая его и зарываясь лицом в ткань. Будто чем-то сможет помочь. Будто сможет утраченное вернуть. Как глупо! — Не уйду. Обещаю. Санс чувствует теплые объятия и ему становится всего на маленькую толику лучше. — Я тоже. Обещаю. Обещания. Обещания. Обещания — Б-брат… ну… ну ты же обещал… Папайрус… Санс сжимает в руке серую пыль, а та просыпается сквозь пальцы, развиваясь серым шлейфом по ветру.

Точно истлевшая их мечта.

…

— Ох, эм… ну, мне снилось, что я… что умираю. И что умирают монстры вокруг меня, — неловко отвечает скелет. — Мне казалось, что я мог бы их защитить, если бы хотел, но не… не смог? Не захотел?.. Они… они точно были мне дороги, так как же… А…, а еще там было страшное существо, но я никак — никак! — не могу вспомнить, ЧТО же меня в нем пугало… Пауза. — Это все? — Все, — и кивает. Собеседник хмыкнул. Помолчал. А потом сказал: — Ох, не беспокойся! Узнав теперь, что такое может случится, ты же ни за что-ни за чтошеньки не допустишь этого, ведь верно? Давай искать плюсы! И не плачь, хорошо? Тишина, длиною в всего-то в пару секунд. — Да. Обязательно. — Обещаешь? И в голове у маленького скелетика что-то неожиданно всплывает, что-то невероятно важное, но просыпается песком сквозь пальцы. Нечто… неуловимое. Выбивая из него досаду вместе с глубоким вздохом. — … Обещаю.