Пусть утро не заберет его

Одержимость. Одержимость идеей никогда не была с его собственной точки зрения здравомыслием. Но была таковой — необдуманной, рискованной, — как чертово послевкусие — когда все уже сделано. С точки зрения отца, одержимость идеей могла быть лучшим проявлением его ума. Учитывая, что Санс в глазах Винг Динга — нечто плохое, сломанное, (нечто противоположное такому изысканному фанатизму), испорченное, как исписанный блокнот, поверх записей которых можно написать и что-то действительно важное, то, конечно же, одержимость, тем более — идеей! — могла быть не так уж и плоха. И кто знал, где был ее предел? Да никто и помыслить не смел… Не-важ-но. Карты. Чертежи. Многие, разные. Порченные и такие, что содержались, на удивление и даже не на него порой, в такой чистоте, будто те являлись как минимум рукописями предков. Сначала пришлось изучить координаты. Эти числа, никак не отпечатывающиеся на его памяти. Записывал. Перечитывал. Повторял. Прилагал к информации ассоциации — вот, если в числе сложить десятки и сотни, то получатся единицы. Ведь просто? Хех. Нет. Не просто. Он ошибался не меньше пяти раз. Он ошибался и не считал свои ошибки, ведь кому нужно забивать рабочую голову ненужной информацией? А затем, спустя долгие дни, которые он тоже не считал, ненавистные цифры стали чем-то вроде молитвы. Той самой — тихой, сдержанной. Той, что учили наизусть. Что рассказывали за обеденным столом, только вот стола у них не было. Папайрус волновался. Он вообще всегда волновался, когда брат не приходил делить с ним их трапезу или их слухи… их все общее и поровну. Непосредственно перед тем, как упиться этим сполна. Но Санс, вопреки всему, все-таки надеялся, что сможет ровно смотреть в наивные глаза, когда наконец-то осуществит мечту. И когда заставит Папайруса выпить ее, эту далекую, невероятную мечту, вместе с ним. Заставит впитать до последней капли… За жизнью у полок одноглазый не смог уцелевшим оком уследить жизнь ту, что кипит снаружи. Кипит, валит пеной, шипит. Папайрус видел Альфис. Несколько раз. И тактично боялся говорить. Он вообще боялся напомнить брату, что что-то постоянно происходит. Что никто ничего на паузу не ставил; что кошмары и его, великого Папайруса, не обходят стороной. Эти жуткие кошмары, где… где… страх, пресная тухлая вода, тысячи глазок. Шершавая кожа. Папайрус боялся напомнить, что Санс что-то упускает (кроме, разве что, получения собственных бластеров). Постоянно. Даже из-за новоявленных накануне шрамов, и то — молчал. Ну разве нужно ему это… тот занят… Но однажды, когда свет уже погасили, синее сияние, льющееся золотом, озарило коридор, а застывший между двумя стенами Папс не смог сдвинуться с места. Бежать? Глупо. Бежать от того, кого ждешь? Нет, глупее быть не может. Просто… наверное, просто не стоило оборачиваться? Свет все ярче и ярче. Ближе. — Папс? Он закрывает ручкой алые точки, почти что впивается в них пальцами, ибо… ибо Папайрус — загнанный в угол ребенок, научите его врать… — Как дела? Скелет глубоко вдыхает воздух через ноздри. — Все хорошо, Санс… — детский голос еле ощутимо дрожит. Та дрожь, что бывает, когда вот-вот прольется дождем… он ощущает ладонь на плече, но не поднимает взгляда. — Папс… Прости, но… что у тебя с рукой, если ты так рьяно пытаешься ее закрыть? Вопрос. Ступор. Он помолчит. Вздохнет. И протянет ее вперед. Тишина. Тишина. Тишина. Всхлип. — П-прости меня… мне так хотелось-- — Не нужно. Просто… ты не уйдешь больше, братик? Санс прижимает ладонь к глазу, пытаясь дышать ровно. Ни к чему, ну ни к чему эти слезы… не вернуть ничего. «Было больно». — Не уйду. Обещаю. Санс чувствует теплые объятия и ему становится еще дурнее. — Я тоже. Обещаю. Не выбирал он дня по датам. Ни на круглую цифру, ни на волшебную. Как уверенность в силах появилась, укрепилась — так сразу. Было страшно. Было очень страшно, а учитывая, что Санс и вовсе никогда не смел даже помыслить о том, чтобы пересечь стены, ведь знал, что точно будет наказан, то было не только страшно. Было невыносимо даже претворить знания в жизнь, но как бы дыхание не сбивалось, как бы не колотилось сердце под ребрами — надо. Развернуть и свернуть вновь. Развернуть и вздохнуть. Свернуть и выдохнуть. Это здесь, сомнений нет. Костяная рука аккуратно легла на шершавую стену. Она холодная настолько, что обжигает ладонь, но Санс старается этого не замечать. Концентрация. Стоит собрать мысли в кучку, и… Она оказывается в новом месте. Осматривается. И сразу же отскакивает, ибо прямо перед лицом оказывается поражающих размеров машина, так напоминающая… что-то живое… нечто знакомое… что даже не по себе становится. Сердце заходится от мимолетного испуга. Хорошо, что здесь хотя бы нет никого более. Никого живого. Сердце гулко колотится, ибо чувствует эту опасность и играет против своего обладателя. Скелет вдыхает глубоко и прикрывает глаза. «Теперь… выше». Быстрее. Затем чуть ли не падает. Равновесие подводит его так же, как и сердце, он чуть ли не вскрикивает и делает большой рывок назад. Непривычное тепло обдало лицо, а земля, что пару секунд назад была под его босыми ступнями, вдруг осыпалась в яркую магму. Зашипела, точно кобра… Санс закрыл лицо рукой, прижав локоть к невидящему глазу. Вдох-выдох. Здесь слишком светло…, но то тепло, что исходило из земли, ему определенно было по душе. Горячее, приятное. Дымное, но… Нет-нет-нет, не время зацикливаться на подобных деталях. Просто… вне стен было определенно просторнее. Его разрывало от благоговения, что снизошло так неожиданно. «От этого будет очень, очень тяжело отвыкнуть, если ничего не получится». Следующая остановка. Темно, все так же жарко и видно здание. Вдох-выдох. Вдох-выдох. У него еще есть силы, а значит, все должно получиться. Следующая… именно то, что надо было. Стены яркие — первое, что отметил Санс. Второе, что тот заметил — небольшая панель на стене. Заговорщически оглянулся. Направо, налево. Никого. Тихо. — Значит… «Приступаем». Скелет осел напротив. Ему просто нужно несколько минут… несколько минут, чтобы достигнуть точки невозврата.

***

Папайрус не сразу заметил что-то неладное. Он забеспокоился, лишь когда с потолка посыпалась мелкая штукатурка. Сел на скрипящей кровати, потирая глазницу, и — о? Где Санс? Эта темная клетка не так давно стала их общей комнатой, но Папс уже успел привыкнуть к тому, что если он просыпается, то напротив всегда видит брат. А тут… Встряска. Земля грохотала, будто бы рыча, и билась под полом, и пыталась дорваться до скелетика своими когтями. Папайрус посмотрел сначала на трясущийся пол, затем на осыпающийся потолок. — Сан--? — тот, будто услышав это, появляется прямо перед братом. — Бежим отсюда! — хватает его за руку и помогает подняться, момент — дверной проем с треском надламывается — «черт!» — засыпает помещение белой пылью, — «черт, черт, черт!» — Папайрус чувствует, как его очень сильно прижимают к себе, треск… …, а потом уже чувствует на себе свет коридорных ламп, сердце бешено колотится в груди. — Санс, что, — Санс падает вперед на колено и рывком встает, — что происходит? Не так далеко слышится крик и куча-куча паникующих голосов, треск. — Потом расскажу, — рвано выдыхает. Папайруса за руку — «бегом, бегом!» Да, Санс ненавидел бегать, но, наверное, чтобы дорваться до солнца, он мог хоть землю руками рыть. У младшего закружилась голова — столько пыли, суеты, мелькают перед глазами картины и стены, и горшки цветов. Сердце колотится, будто эти толчки под землей. Если бы не те файлы, то содрогнулось бы все Подземелье, не только Лаборатория. Поворот. Приостановились. «Санс!» Отдышались. Телепортация подальше — тут оживленней. Что ж. Санс был хорошим учеником. «Санс, куда мы торопимся?!» Ученые, лаборанты, все стали вываливаться из комнат и кричать, будто злая, испуганная перекличка птиц. «Мы к отцу?» Чувствовалась паника, а кто-то даже был ранен. Ни капли сожаления не зародилось в израненном сердце, ведь он был ранен гораздо больше. Костяные руки все ближе и ближе к мечте; неожиданно запинается и падает. — Санс, ты не ударился?! Санс поднимает голову и видит за Папайрусом спешащую Альфис. Она взглянет как-то испуганно и с долей грусти, и с долей понимания, и с долей боли, но все равно не задержится, будто бы и не видела. Она всегда знала, что у него на уме. Она всегда будто наперед знала, что в клетке Санс не проживет. — Я в порядке, в порядке, — скелет поднимается на ноги, берет протянутую руку. Вот. Все. Последняя телепортация, сердце болезненно жмется к ребрам, и… Глаза застилает черная дымка, голова болит так, словно по ней бьют молотком. Раз. Раз. Раз. Дымка расходится, являя уставшему, обессиленному скелету… поверхность, о которой ранее он не мог мечтать. Папайрус стоит на ногах, разглядывая своды Подземелья. — Санс… где мы?.. Санс поднимается на колени и пытается не упасть вновь. Голова кружится, но… о, что это за чувство? Птицы поют. Шуршит вода, отдающая приятным мерцанием — и льется к ногам, овивая их. Плохое покидает голову. Если раньше все было существованием, то все, что творилось вокруг, можно было назвать жизнью. — Это… наш новый дом! И Санс смеется, видя непонимающий взгляд детских глаз. Он смеется, больше не видя там боль…