Шесть дней и ад

      — Джуди Хоппс, Вам предъявляется обвинение в убийстве господина Жирафиуса, хозяина картинной галереи! Вы имеете право…       — Да нет же! Постойте! Это какая-то ошибка! — Джуди тщетно вырывалась из цепких лап носорога-полицейского — бывшего сослуживца, а ныне её личного конвоира.       — … хранить молчание. Всё, что Вы скажете, будет использовано против Вас в суде!       Полицейскому было словно наплевать на то, как бедная крольчиха вырывалась, пыталась освободить свои лапки. Он как робот — у него есть задание: «поймать Джуди Хоппс». Он выполнит это задание безукоризненно.       Кто-то на работе (кажется, это был даже Ник) прозвал этого носорога «Куколкой», потому что он никогда не проявлял никаких эмоций, а просто выполнял свою работу.       — Да что ж такое-то… Альберт, пусти меня! Я не убивала Жирафиуса! — всё ещё дёргаясь, закричала Джуди и в тщетной попытке освободиться, только лишь неудачно вихнула плечом: раздался щелчок, и Джуди упала на колени, неистово закричав. Видимо, вывих. А может и перелом. Крольчиха никогда не славилась своими медицинскими познаниями, хотя в Полицеской Академии ей преподавали оказание первой медицинской помощи. Однако на накладывании шин и перевязок её знания заканчивались, толком и не начавшись.       Джуди рыдала в голос, когда носорог, не придумав ничего проще, закинул Джуди на плечо, донёс до машины и грубо затолкнул крольчиху внутрь, чем вызвал очередной вопль раненной полицейской.       Так закончился первый из шести последних дней крольчихи, в течение которых она выслушивала за день сотни, а то и тысячи оскорблений в свой адрес от семьи убиенного, от полицейских, которые как всегда дежурили во временной тюрьме. Это угнетало. Но Джуди старалась держаться молодцом: она повторяла себе раз за разом, что она не убивала, не важно, что подумает мир, она не убийца.       Три дня понадобилось крольчихе, чтобы привыкнуть. Привыкнуть к тому, как её честное имя, которое она так старалась заслужить, втаптывали в грязь. Но больнее всего было то, что ей никто не верил. Ник даже не знал о том, что его подруге предъявлены обвинения. Откуда же ему знать, когда он уже пару месяцев как находится на задании? Остальной отдел уже несколько месяцев назад потерял интерес к гиперактивной крольчихе, умудрившейся запороть задание с ограблением банка. И запорола она его не по своей вине, а из-за того, что Когтяузеру неожиданно стало плохо, он просто не смог ответить, а в отделении в ночное время никого не было.       Первый, второй, третий день…       Джуди развлекала себя занятиями спортом: подтягивалась, держась одной лапой (вторая болела) за край небольшого окна в паре метров над полом, качала пресс, лёжа на полу и закинув ноги на кровать, приседала, бегала по своей камере размером три на два.       Она старалась сдерживать нарастающий гнев. Никто не виноват в том, что её посадили. Она не убийца, это главное. Её душа чиста перед законом.       Четвёртый день.       Буйволсон, оставшийся единственной поддержкой Джуди, принёс ей книгу и сказал, что оправдания можно не ждать. Известно, кто убил Жирафиуса, но он настолько влиятельная личность, что никто не пойдёт против него.       А Ник бы пошёл.       Ник бы точно пошёл.       Ник бы вытащил свою глупую крольчиху из этой передряги, раз она сама ничего не может.       — Так отзовите Ника, Буйволсон, — взмолилась Джуди, схватившись лапами за прутья решётки и прижавшись к ней. — Пожалуйста, отзовите его с задания…       — Не могу, Хоппс. Приказ свыше, — буйвол мотнул головой вверх, как бы намекая на мэра города.       О, да, за последние пару лет сменилось три мэра. Сейчас это пантера, а до этого был хорёк. Хорёк не продержался долго, его быстро выкинули из кресла, когда в народе стало известно про спекуляции монополиями. Джуди к этому не прикладывала никаких усилий. Всё произошло само (после хорошего стартового пинка Ника).       — Тогда… тогда…       — Послушай, я договорюсь. Тебя отправят в лучшую из возможных тюрем. Учитывая известность Жирафиуса, скорее всего, это будет пожизненный срок, да и учитывая то, как ты его…       — Я не убивала его.       — Хорошо, учитывая то, каким жестоким способом его убили…       — Я этого не делала, Буйволсон, — повторила Джуди чуть тише. За последние четыре дня огонёк в её глазах потух. Она уже сама начинала сомневаться в правдивости этих слов. Хотя Буйволсон и сказал, что известно, кто убийца, но Джуди уже не могла поверить. В её душе зарождался маленький огонёк сомнения: «А вдруг это я убила его? Сама. И не помню этого.»       — Да, ты его не убивала, я знаю.       Буйволсон тяжело вздохнул и протёр глаза.       — Я посмотрю, что можно сделать.       — Спасибо…       Джуди снова вернулась в уголок в своей камере. Именно уголок. Несмотря на то, что здесь была койка, которая для небольшой крольчихи была довольно-таки удобна, Хоппс всё время старалась находиться в тени, словно её здесь нет. За последние три дня она поняла, что только таким образом можно скрыться от вечных оскорблений, издевательств над собой. Там её никто не видит.       Кролик, который так любил свет, неожиданно возненавидел его, полюбил тьму. Там можно спрятаться.       Вечером четвёртого дня, когда принесли ужин, издевательства начали переходить черту. Под слоем овощного рагу оказалось целое скопище червей и гнилой шерсти.       Та еда, которую Джуди успела съесть, просилась наружу, Хоппс не препятствовала, а развеселившиеся таким представлением охранники хохотали и ещё подначивали крольчиху, мол «Что такое? Не нравится есть мертвечину?»       Пятый и шестой день прошли в очередных оскорблениях, издевательствах, которые доходили вплоть до того, что крольчиха висела над полом, держась за подоконник здоровой лапой, по несколько часов. Весёлый гогот охранников и фразы, вроде «Не обращайте внимания, она у нас шизанутая немного» словно ножом по сердцу резали. И, если ещё утром пятого дня Джуди хотела есть, то уже вечером на нервной почве она потеряла аппетит, сон, она стала дёргаться от каждого шума.       И когда вечером шестого дня к ней пришёл Ник, она боялась даже его.       — Эй, Морковка, ты чего, это же я, Ник, — лис стоял около камеры крольчихи, держа в лапах небольшой томик стихов Пандсана: Джуди их очень любила и не раз говорила, что купит себе этот сборник. Но всё никак руки не доходили.       — Н-Ник на з-задании, — откликнулась крольчиха спустя пару секунд. Ник успел за это время заметно напрячься. Он волновался за свою подругу. Нет, не так. Он волновался за свою возлюбленную. Да, он не раз признавался ей в любви, а она не раз отвечала ему, что это целиком и полностью взаимно, но то работа мешала им нормально провести время вместе, то ещё какие-то дела (чего стоят грядки старших Хоппс).       — Нет же, меня отозвал Буйволсон, сказал, что ты в беде, — лис тщетно пытался присмотреться к непроглядной тьме в камере «Морковки», но всё никак. — Ты в порядке? Можешь показаться мне?       В углу, где пряталась Хоппс, послышалось шевеление, тихое пыхтение, и всё стихло. Секундой позже появилась Джуди. Её шёрстка была запачкана во что-то вроде сажи, на щеке красовалась свежая ссадина (ночью её напугали, она подскочила, споткнулась и упала на пол, ударившись о ножку кровати щекой), одежда была кое-где даже изорвана, а на лапах было множество мозолей.       — Боже, милая, что с тобой? — тихо прошептал Ник. Выражение его лица стало таким, словно ему только что сообщили какую-то страшную новость. Хоппс не ответила.       — Кто это сделал с тобой?       Тишина.       — Это они?       Джуди подняла взгляд на охранников, стоящих за спиной лиса и качающих головами, а затем, прижав к голове ушки, покачала головой.       — Ясно, — лис вздохнул как будто бы даже с облегчением, а затем протянул сборник стихов подруге. — Держи, это тебе. Я берусь за это дело. Я тебя отсюда вытащу.       Уайлд понимал, что она врёт. Он любил это в Джуди: она никогда не умела врать. Никогда. Она всегда прижимала к голове ушки, когда врала, словно каясь за свою ложь.       Джуди испуганно посмотрела на протянутую лапу с книгой, а затем взвизгнув, спряталась в своём уголке.       — Эй, глупый кролик, ты чего? — внутри лиса начинал закипать гнев. Он слышал, как за его спиной охранники тихо хихикнули и прошептали «Ты видел, а?» Уайлд постарался сохранить невозмутимый вид: понимал же, что если заступится за неё сейчас, станет только хуже.       — Хорошо, Джуди, я пойду. Завтра я снова приду, хорошо? Утром. И принесу чего-нибудь вкусненького, — лис поднялся на ноги, повернулся к охранникам и с милой улыбкой произнёс: — Спокойной ночи, господа. Слово «спокойной» лис выделил так, что могло показаться, будто это была угроза в сторону этих двух волков.       А ночью произошло то, чего не предвидели охранники. Их шутка обернулась трагедией.       Крольчиха, увидев ползущую на неё обезумевшую змею с красными глазами (на деле же это была просто игрушка), взвизгнула, подскочила, поскользнулась на луже воды, которой её облили после ухода лиса, и упала, затылком ударившись об стену, а спиной о край кровати.       В ту ночь охранники легли спать, не зная, что там, в камере под номером восемь, лежит остывающее тело крольчихи — любимицы народа и возлюбленной Николаса Уайлда.       — Вы мне говорите, что она сама?! — взвыл Ник, ударяя кулаком в стену. — Нет, ребятки, я это всё так просто не оставлю!       Буйволсон стоял поодаль, решая какие-то другие вопросы. Он был холоден. Он редко выходил на задание сам, но здесь он не мог не присутствовать: его дорогая подчинённая — его гордость — умерла.       — Послушайте, вы… — прошипел лис, медленно оборачиваясь к охранникам. — Не пудрите мне мозг. Я знал, когда Джуди врёт. Она мне врала вчера. Знаете, когда? Когда я спросил у неё про вас. Помните? Я спросил, вы ли это её так извели? Она мне соврала. Так вот. Вы не отвертитесь. Никто из вас. Никогда. Ник круто развернулся и последовал за выезжающей каталкой с мёртвой крольчихой.       Он ещё не знал, как сообщит эту новость её родителям. Они ожидали любимую дочь на выходные в гости, а теперь… Она, конечно, приедет раньше, но в гробу.       Уайлд не представлял, как он сможет теперь без своей любимой напарницы. Своим оптимизмом она могла зарядить его на весь день энергией. А её улыбка заставляла двигаться вперёд.       А теперь…       — Н-Ник… — за спиной лиса раздался нерешительный голос Когтяузера. Ник сидел перед выдвинутой полкой в морге, на которой лежало тело Джуди, прикрытое простой простынёй. Он здесь сидел, наверное, уже пару часов. Он возненавидел этот запах формалина, разложения и гниения. Ему и раньше приходилось бывать здесь, только рядом была Джуди. Она вечно грустила, когда находилась здесь. Она говорила, что этот запах напоминает ей, что однажды и она умрёт, и он умрёт, и все уйдут в другой мир, а ведь в этом мире столько всего интересного… Ник всегда смеялся с этих слов. Не может же быть всё так плохо, правда? Он видел только один конец: жили они долго и счастливо, и умерли в один день. Никакой другой.       — Что, Когтяузер? — тихо отозвался лис, опустив голову и рассматривая свои лапы. Он до сих пор не мог до конца осознать, что этими лапами он больше никогда не обнимет свою любимую Морковку.       — Я пришёл увидеть Джуди в последний раз, ты не против?       — Нет, конечно нет, Когтяузер. Она тебя очень уважала, — голос Ника звучал как-то глухо, потерянно. — Она рада, что ты пришёл. Я уверен.       — Здравствуй, Джуди, я тут принёс кое-что… Это цветы. Ты же любила ромашки? Вот, — Когтяузер положил цветы в ноги Хоппс. — Когда кремация?       — Через три часа. Назначена на закат, — выдохнул Ник, едва сдерживаясь, чтобы снова не зарыдать. Весь вчерашний вечер он провёл за бутылкой виски, разговаривая сам с собой. Вернее, с фотографией Джуди.       — Её семья?..       — Знает. Приедет скоро. Правда, кажется, у матери случился приступ… Она в инвалидной коляске.       — Оу… А отец?       — Обещал убить меня… — горько усмехнувшись, ответил Ник и провёл лапой между ушами, словно пытаясь убрать со лба волосы.       — Мне посидеть с тобой? — голос Когтяузера стал тише, несколько нерешительнее.       — Со мной — нет. Если хочешь, можешь попрощаться с Джуди нормально. Я пойду подышу свежим воздухом.       С пару месяцев назад у Ника появилась вредная привычка — курение. И как бы Джуди не противилась этой привычке своего возлюбленного, он её не слушал. Он не знал, что сейчас только табак будет его спасением.       Родители приехали. Они опознали тело дочери. А затем… Затем всё как в кошмаре. Тело Джуди скрылось в крематории. Мать кричала, отец плакал, но пытался успокоить жену. Когтяузер и Буйволсон, которые пришли на проводы Джуди, стояли, сняв свои фуражки в память о сослуживце. И в это же время жизнь Ника сгорала в том же огне, что и тело его любимой.       Лис больше не смеялся громко и безудержно в отделении полиции, он больше не бегал туда-сюда с документами по поручению Джуди. Лис стал искать способ уничтожить того, кто уничтожил его любимую и его самого.