В плену у ласковых туманов

Логан открыл для себя море. Он вырос вдали от побережья, да и позже ему нечасто приходилось путешествовать по воде, и лишь на борту "Стрекозы" он почувствовал странное единение с морем, с цветом его и запахом, с туманной недоступностью горизонта, с шепотом волн, и настойчивым, и загадочным. Так бывает в любви или в танце, думал Логан, когда попадаешь в ритм с партнером и становишься с ним одним целым, вплетаясь в ткань явления, намного большего, чем каждый из вас. Логан и "Стрекоза", пушинка на бескрайнем волнующемся просторе, стали частью необъятной вселенной. В его распоряжение предоставили отдельную каюту на корме, в которую с палубы вела невысокая лестница. В прежние времена он и не заметил бы пяти пологих ступеней. Теперь они представляли собой почти непреодолимую преграду. День он проводил в своей каюте, куда корабельный мальчик в паре с одним из пависских слуг приносил еду и воду для умывания. Он смотрел в небольшое окно, затянутое толстой волнистой слюдой, мир за которой принимал изломанные, гротескные очертания; он пытался читать, чтобы занять воображение вымышленными трагедиями несуществующих людей. Получалось плохо. Айлин навещал его, всегда предупреждая о визите заранее, и только хорошее воспитание заставляло Логана подняться с узкой постели и привести себя в должный вид, и вести с омегой лёгкие беседы. Впрочем, вскоре эти визиты превратились из обременительных в приятные, особенно когда Айлин отыскал где-то набор для таронга. Играл омега неплохо, но излишне рискованно, по привычке того, кому никогда не приходилось играть на деньги. Логан, поначалу бессовестно воспользовавшийся слабостью партнёра, вскоре удивился, насколько быстро умница Айлин исправил свои ошибки, и тогда уже играть пришлось всерьёз. Логан все ещё выигрывал две игры из трёх, но победа давалась ему все труднее, а значит, приносила все больше радости. А поздним вечером, когда стихала на палубе обычная корабельная суета, он с предельной осторожностью, с замиранием сердца сползал с влажных, уходящих из-под ног ступеней, чтобы устроиться на свернутом канате, в углу между палубной надстройкой и перилами. Он глядел, как гаснет жемчужное сияние над западной кромкой горизонта, как темнеет небесная синева, превращаясь в черный бархат, усыпанный алмазной пылью. Те же самые звёзды горели над Лотгардом и Каер-Гуриконом, над Логаном и Эйденом, и может быть именно в этот момент его мальчик тоже смотрел на острое сияние серпа Жнеца, смотрел через тюремную решётку... В эти часы, под черным покрывалом богини ночи Логан позволял себе думать о несбывшемся, целовать нежные губы Элинора, держать на руках румяного пышного младенца, сжимать в объятиях сильное гибкое тело... И сожалеть, горько, безумно, бесплодно. О погибшей любви, о подлости и предательстве, о жизни, прошедшей зря. О том, что уступил желанию Эйдена. О том, что не сделал этого раньше. Всего один раз были они вместе. Слишком мало, слишком много. Порт Каер-Гурикона встретил их туманом и мелким дождём. Один из пависских слуг отправился в город, другой остался на борту улаживать дела с портовыми чиновниками. Он посоветовал благородным господам надеть маски, умудрившись сделать это и приказом, и нижайшей просьбой. Такими и нашёл их прибывший из города эскорт, Лисом и Волком, в чинной неподвижности стоящими на борту. В город въехали в закрытой карете без гербов, направились прямо к дому Логана. Дом оказался примерно ухоженным, сверкающим чистотой. Стояли в вазах пышные букеты, горел в каминах огонь, и новых хозяев ждали горячие ванны и прекрасный ужин. Логан даже узнал кое-кого из прежних слуг, чему немало удивился... Наутро нарядный курьер предупредил о визите. Слуги достали из дорожных сундуков приличные одежды и драгоценности. Айлин принялся волноваться совсем по-омежьи, в сотый раз натягивая бархат на чуть округлившемся животе, и заверения Логана о том, что выглядит он прекрасно, никак не помогали. Они приехали к обеду, наследник престола младший король Лестор, высокий худощавый альфа с лицом тонким и хищным, его супруг, уютно округлый Беатрис с милыми ямочками на румяных щеках и обманчиво наивным взглядом карих глаз, и парамур наследника Ниэл, двадцатипятилетний красавец, воплощение изящества и тонкого вкуса. Приветствие вышло неожиданно теплым, Ниэл и Беатрис обняли Логана, как родного, Лестор пожал руку и положил ладонь на плечо, сказал тепло: – С возвращением, Логан! Беатрис обратился к нему со слезами на глазах: – Мы слышали о ваших немыслимых испытаниях, милый друг, и сожалеем о том, что не смогли вам помочь! – Логан, если вам нужен чемпион, пожалуйста, вспомните о том, что я неплохо владею мечом, – сказал Ниэл с почти комичной серьезностью. – Ваши высочества, лорд Ниэл, вы оказали мне незаслуженную честь... Позвольте представить вам супруга опального принца Эйдена, благородного Айлина из рода Тор-Велленов. Вечер прошёл неожиданно приятно. Обмен любезностями и светская беседа вскоре сменились серьёзным обсуждением лотианской политики, силы и влияния Ордена, позиции гильдий, армии, религиозных лидеров. – Можно с уверенностью сказать, что представители веры, не связанные с храмом Моны, выражают открытое недовольство властью Ордена, – говорил Айлин. – Вероятно, это можно использовать... – Армия не выразила своей позиции, – рассуждал Логан. – Вот если бы подтолкнуть военных лидеров к решению, спровоцировать... Связь двух альф никогда не считалась в Лотиане преступной, вероятно, в армии существует такая практика... – Есть ли у Леогранта шанс занять место крон-принца? – спросил Лестор. – Нет, – ответил Логан, и одновременно с ним Айлин твёрдо проговорил: "Да!" С улыбкой младший король подвёл итог: – Значит, есть, но небольшой. – Милый Айлин, вы, вероятно, скучаете по супругу? – Беатрис накрыл пухлой ладошкой руку омеги. – Ужасно, – признался Айлин. – Мне повезло, что я не один. Граф Логан – моя самая верная опора. Один я не справился бы. – Кстати, Логан, – начал наследник с некоторым сомнением, – я задам вам прямой вопрос, на который вы не обязаны отвечать. Но если вы все же ответите, я буду благодарен. То, в чем обвинили вас и принца Эйдена, имеет под собой основания? Лишь мгновение понадобилось Логану, чтобы принять решение. Они оба заплатили слишком высокую цену за право говорить правду. Его ответ был коротким: – Да. На минуту в комнате стало тихо. Потом послышался голос Ниэла: – Я хочу спеть для вас обоих... Слуги принесли черный футляр, откуда на белый свет появилась нарядная золотистая лютня. Ниэл отошёл к окну, присел на подоконник, тронул струны, склонившись к крутому боку красавицы, подкрутил колки. Полилась мелодия, сначала тихая и робкая, постепенно набирающая силу, и страсть, и грусть. И когда сочный и мягкий баритон сплёлся с музыкой, показалось Логану, что слова любви и печали звучат в его груди: Тебя не видеть – грусть, Тебя увидеть – боль, Ты так далёко – пусть, Но я дышу тобой... Вздохнул Айлин и прикусил губу, и Логан сжал в ладони руку своего второго мальчика, чтобы разделить с ним надежду, и страх, и боль. Как к берегам прибой, К тебе лишь я стремлюсь. Тебя увидеть – боль, Тебя не видеть – грусть... – Спасибо вам большое, лорд Ниэл, – прошептал растрогавшийся Айлин. – Вы коснулись самого сердца. – Да, это он умеет, – проговорил младший король, и свет в его глазах сделал строгое лицо юным и мечтательным. Принц Леогрант не обманул: Логану назначили приличное содержание. Они и вправду не нуждались ни в чем. Слуги готовили изысканные блюда, искусный банщик услаждал тело массажем, небольшая, но интересная библиотека, с любовью собранная Логаном, давала пищу уму и душе. Бесконечной чередой тянулись дни, бессмысленные и праздные, пустые и сытые. В эти дни Логан как никогда прежде сблизился с Айлином. Общая тревога терзала их сердца, общая любовь и потеря. Омеге нужно было двигаться, и они часами гуляли по маленькому, но ухоженному саду, среди кустов пышных осенних цветов, доверяя друг другу глупые секреты, детские страхи, юношеские фантазии, случаи смешные и страшные. И всякий раз, рано или поздно, их разговор обращался к тому, кто владел их душами. – Ты знаешь, я так возмутился, когда услышал об этом глупом турнире, – вспыхивал былым гневом Айлин, опираясь на руку Логана. – Я всегда представлял себя супругом одного из наших воинов, думал, что выйду за хорошо знакомого человека, достойного, взрослого, причём выйду по собственной воле, по собственному выбору. А тут выяснилось, что выбирать будут меня, из четверых претендентов! Да жених – столичный принц, на два года младше, мальчишка! По всем слухам: избалованный, взбалмошный, капризный ребёнок, типичный столичный недоросль, из тех, кто в шестнадцать – младенец, а в тридцать – старик. Отец меня уговорил. Сказал: ради моего боевого товарища принца Эллара, просто взгляни. Неволить никто не будет, если не захочешь, уедешь домой, и все. Ну, я и согласился. А когда увидел его, просто что-то перевернулось во мне, или наоборот, все остановилось вокруг. Как будто во всем мире – он один, как на вершине скалы. Так захотелось встать рядом... А еще он вроде бы другого омегу предпочёл, красавчика такого лощеного, и оказалось это так обидно, и так больно... Логан глядел на Айлина и не узнавал омегу, которого прежде считал не более, чем милым. Быть может, беременность была ему к лицу, как случается с молодыми омегами, или сам Логан научился глядеть на него по-другому и в результате не мог отвести глаз от тонкого правильного лица, от сияющих серебром глаз, от нежной и тёплой улыбки. Запах омеги становился сильнее, в аромат мяты вплетался сладкий запах, показавшийся Логану знакомым. Вскоре он вспомнил: так пахла трава в Дармане, на лугу у реки, высокие стебли с мелкими белыми соцветиями, пахла летом и детством, и покоем длинных дней и тёплых ночей. Однажды они гуляли по саду, когда крупная птица вспорхнула с куста, напугав Айлина, и Логан обнял плечи омеги инстинктивным жестом защиты. Айлин потянулся к нему с тихим стоном, коснулся губами шеи и замер в кольце его рук. Прошептал чуть слышно: – Логан, милый... – Мы не должны, Айлин... Не можем... – отозвался Логан. – Эйден не возражал бы. Я сказал ему... Сказал, что люблю тебя... Вас обоих... Логан не дослушал, мягко отстранив от себя омегу. Звук любимого имени подействовал, как магия, отрезвляющая, очищающая. – Прости, Айлин. Пока он сам мне не скажет по-другому, ты – чужой супруг. Омега спрятал в ладонях пылающее лицо, пробормотал чуть слышно: – Нет, это ты меня прости... Это беременность сводит меня с ума. Как животное, право слово... "Да, конечно, беременность, – думал той ночью Логан, до боли терзая свою плоть, наказывая себя грубой, нервной лаской. – Беременные омеги, должно быть, неотразимы... Иначе как бы я мог, как бы посмел даже вообразить..." Но больше секретов и признаний, больше неожиданной и постыдной похоти объединяло Логана с Айлином постоянное, ни на секунду не отпускающее ожидание. Логан видел его в застывшем взгляде омеги, обращенном вдаль или в себя, в том, как, потянувшись к цветку в вазе, замирали в воздухе тонкие пальцы. Все чаще ожидание звенело истеричной нотой близкого безумия, и тогда каждый из них спешил заговорить о другом: о страшных сказках, о тайнах Черной Бадб, о заговоренных изумрудах, снимающих головную боль... Заметив, как томится живой и любопытный омега в стенах его дома, Логан придумал игру. Каждый день Айлину предписывалось выйти в город, увидеть то, чего он никогда прежде не видел, и сделать хотя бы одну покупку, не похожую на предыдущие. Выход в город обставлялся всякий раз по-разному, менялись просторные одежды и маски, выдумывалась новая легенда. Айлин увлёкся игрой со страстью юного жизнелюбивого создания. В первый визит он посетил арену для поединков, когда-то прославившую Логана, и в качестве подарка принёс ему трость, крепкую, довольно тяжёлую, богато украшенную серебром. – Милый Айлин, – засмеялся Логан, принимая подарок, – везёт тебе с хромыми альфами... – Я хочу, чтобы ты пошёл со мной на прогулку, – заявил упрямый омега. – Учись ходить с тростью. Младший король и его семья снова навестили лотианских беженцев и принесли им неожиданный подарок. Им явился бета непримечательной внешности, не молодой и не старый, среднего роста, среднего сложения. Новый гость был представлен как второй секретарь наследника. Звали его Трент. С тех пор он стал навещать Логана и Айлина каждый день. Он приносил им самое дорогое: лотианские новости. – Лорд Дайфедд, командующий конницей полка Черной Ярости, обвинён орденом в сожительстве с адьютантом. Юноша оказался горцем из северного клана, Кадвилл, если не ошибаюсь. Офицера и его адъютанта арестовали в столице, а через неделю Чёрная Ярость покинула своё расположение на гелиатской границе и двинулась в направлении Лотгарда. Тавиши, со времен крон-принца Аласдэйра занимавшие пост дворцовой гвардии, отстранены от службы. Их сменили городские стражники... – На лотгардских аренах для поединков стоит очередь. Дуэли проходят в парках, на пустырях, за городом... Городская стража сбилась с ног... – Лорда Дайфедда освободили и признали невиновным. Юный Кадвилл, к сожалению, скончался от увечий. На его похороны собрался весь Лотгард. В городе случились беспорядки... – Принца Орена с семьёй перевели на домашнее заключение. Король навещает их каждый день и проводит в их обществе не менее двух часов... – При храме Морра образовался Орден Милосердия. Теперь каждый обвинитель, пославший донос в Орден Очищения, должен предоставить доказательства. Только доказательства, принятые Орденом Милосердия, служат основанием для кары. Теперь казни в Лотгарде проходят лишь в день Моны. Две-три в неделю. – Король поручил гильдии лекарей освидетельствовать крон-принца на предмет способности к деторождению. Крон-принцу исполнилось тридцать семь, раньше надо было обследовать, вот что я вам скажу, господа мои, – хитро усмехался неприметный бета. О главном не говорилось ни слова, имя Эйдена не упоминалось. Тревога стучала в висках, оседала горечью в горле. Страх услышать плохие вести не позволял задать вопрос. Но однажды новость все же прозвучала. – На принца Леогранта совершено покушение, – доложил секретарь Трент, старательно разглядывая собственные руки. – Его высочество не пострадал, но один из сопровождавших его дворян убит, второй – тяжело ранен. – Известны ли вам имена этих дворян, господин секретарь? – спросил Айлин, будто шагнув на тонкий лёд. – Простите, нет... – вздохнул Трент. Фальшивая нота послышалась в его голосе. Они встали проводить гостя, и как только дверь за ним закрылась, бросились друг к другу в острой нужде, в поисках тепла и утешения. Логан прижал омегу к груди, ладонями почувствовал его крупную дрожь. – Он жив, слышишь? – горячо зашептал Айлин. – Я знаю, я чувствую! Логан хотел ответить, но слова утешения замерли на губах. Боль пришла с опозданием и оказалась ослепительной. Ему приходилось видеть, как крошится под ударами дрянной железный клинок, рассыпаясь острыми серыми осколками. Казалось ему, что один такой осколок оказался у него в груди. Он чувствовал боль при каждом вдохе, чувствовал холодную тяжесть под сердцем, лёжа в постели, вглядываясь в тёмный полог, в быстрые тучи, пробегающие по лику странно огромной бледной Луны. Луна исчезла, ночь растаяла, но утро не наступило, растворившись в дождливой серости. Логан привёл себя в порядок, заставил себя одеться поприличнее. Каждое движение давалось ему с трудом. Железная заноза отравляла тело горькой и жалкой слабостью, руки дрожали. Он отправился во дворец, спрятав лицо за маской Волка. Слуга в белой маске без лица увязался за ним, непрошенный. В приемной Ниэла было шумно и весело, кто-то напевал, подыгрывая себе на маленьком трехструнном инструменте, кто-то рассказывал о вчерашнем спектакле, пили красное вино и острый сидр с корицей. Лишь один Логан носил маску, на него поглядывали с любопытством, свойственным людям артистичного склада. Ждать долго не пришлось. Ниэл в широкой домашней робе влетел в приемную, торопливо, хоть и вежливо поздоровался, обратив извиняющуюся улыбку ко всем и ни к кому в отдельности, и, схватив Логана за руку, повел его в кабинет. Там заботливо усадил в кресло, подал чашу горячего сидра, проговорил тревожно: – Как только мне доложили: пришёл тот, кто слушал "тебя не видеть – грусть", я сразу побежал за вами, даже расчесаться не успел. Прошу простить меня, граф. Логан снял маску, поднёс к губам чашу, зубы застучали о металлический край. – Матушка Мона, граф, на вас лица нет! Вы больны! Позвольте позвать лекаря! – Нет, лорд Ниэл, прошу вас, не нужно. И спасибо за то, что приняли меня так быстро. Я здоров, но озабочен тревожной новостью. Логан рассказал о покушении на Леогранта, о жертвах этого покушения. Ниэл прижал к губам длинные пальцы, нервно перевёл дыхание. – Я постараюсь все узнать, граф. А сейчас, может быть, вы приляжете? Логан отказался от такой заботы, но вынужден был принять предложение отвезти его домой в экипаже фаворита. А вечером младший король и его компаньон навестили лотианцев. Им удалось узнать имя погибшего в покушении, пависского воина, преданного принцу Леогранту. Имя раненого оставалось тайной. – Брата сопровождает не менее дюжины дворян, воинов, слуг, – проговорил младший король. – Скорее всего, пострадал один из них. – Да, вероятно... – согласился Логан. Он чувствовал такую усталость, что каждое слово давалась ему с трудом. – А теперь, мой благородный друг, не откажите мне в пустяковой услуге... – Ниэл коснулся его руки кончиками пальцев, жестом по-омежьи ласковым. По знаку принца Лестора слуга привёл в гостиную ещё одного посетителя: немолодого тучного бету в тёмных одеждах. – Это личный лекарь его величества, граф, – пояснил младший король. – Позвольте ему вас осмотреть. Отказ был бы грубостью, согласие – мелким неудобством. Логан прошёл с лекарем в ближайшую спальню, послушно разделся, лёг на закрытую чехлом кровать. Закрыл глаза, пытаясь отвлечься от прикосновений холодных костлявых пальцев, как к спасительному убежищу обращаясь к простой мысли: у принца Леогранта дюжина телохранителей, нет оснований предполагать, что именно Эйден был рядом в момент покушения... Лекарь делал непонятное, сжимал пальцы Логана, оттягивал веки, раздвигал губы. Логан терпел, неподвижный и безучастный, как труп. Наконец, бета заговорил неожиданно высоким, пронзительным голосом: – Милорд, я предписываю вам постельный режим. Вставайте лишь по нужде, даже и это нежелательно. Нынче же вечером пришлю вам настойки, пейте её на ночь, по ложке на чашку разбавленного вина... К сожалению, перенесённые вами испытания нанесли вашему здоровью непоправимый урон. Если хотите прожить ещё хотя бы несколько... Логан не слушал лекаря. Вокруг железной занозы в груди, в сжатых челюстях, в кулаках собиралась злость. Логан принял её как доброго знакомого, почти как друга. На следующее утро он встал рано, оделся с особенной тщательностью. За завтраком развлекал удивленного Айлина забавными историями, а после предложил пойти на прогулку. Омега с радостью согласился. Ночью выпал первый снег, недолговечный, обреченный. Лёгкие снежинки ещё порхали в воздухе, но под ногами белый пух превращался в серую слякоть. Логан решил, что это не испортит ему прогулки. Быть может, это последняя его зима. Он проживёт каждый её день, как последний. У уличного торговца они купили сидра, приправленного пряностями, крепкого и горячего. Ароматный пар поднимался над деревянными чашами. Глаза Айлина смеялись. Логан наклонился к милому лицу и нежно поцеловал улыбающиеся губы. Может быть это последний омега, которого ему суждено целовать. Зашли в лавку оружейника. Логан долго рассказывал о знаменитой пависской стали, секрет которой знают лишь считанные мастера. – Вот смотри, если ты подышишь на лезвие, увидишь волны на клинке... Это оттого, что мастер складывает сталь. Раскаляет, складывает, бьет на наковальне, опускает в холодную воду с мочой ребёнка... А некоторые – в холодный эль, в травяной настой, этот секрет у каждого мастера свой. Потом снова раскаляет на углях, снова складывает, и так тридцать три раза... Такой клинок делается упругим, не мягким и не хрупким, и держит заточку, остаётся острым... Айлин дышал на сталь, восхищался туманными волнами, бегущими по клинкам, резал пальцы об острые грани. Логан купил ему короткий меч и кинжал мизерикордию. В другой лавке продавали маски. Айлин осторожно взял в руки маску белого барса. Длинные прорези для глаз, причудливо поднятые к вискам, холодно блестели сапфирами. – Представь его в этой маске, – тихо сказал омега. – Его глаза, его волосы... Болезненно шевельнулся осколок в груди. Он заплатил за маску, не торгуясь. – Он приедет, – заявил Айлин негромко, но твёрдо. – Он приедет, – отозвался Логан. Вечером того же дня секретарь Трент принес им удивительную новость. – Гильдия лекарей признала крон-принца неспособным к деторождению, – говорил бета, пряча довольную улыбку. – Его величество король Лотиана заявил о своём желании развестись, чтобы вступить в повторный брак, пока сам он ещё может стать отцом. Верховный жрец Моны против, откуда я заключаю, что недолго ему осталось служить олицетворением Матушки... Когда секретарь ушёл, Логан и Айлин устроили пир, тихий пир вдвоём. Погас огонь в камине, оставив лишь тускло-багровые угли, и в гостиной стало темно, а они все сидели у окна и глядели, как кружатся в темноте крупные снежинки. Они говорили о пустяках и молчали о любви. Они вспомнили об этом тихом вечере, когда получили приглашение от короля Пависа на Праздник Огня. Они решили остаться дома. Отпустили слуг, ведь День Огня – семейный праздник, даже если семья всего этажом ниже. Они слышали весёлые голоса на кухне, смех и нестройные песни. Их ужин был накрыт на двоих, изысканный ужин с золотистым вином в хрустальных кубках, с цветами, и фруктами, и сладостями. Они устроились рядом на широком и мягком диване, в уютной близости, чуть волнующей, почти семейной. Логан поднял свой кубок, поглядел, как искры света играют на хрустальных гранях, переливаясь синим, зелёным, оранжевым. – Знаешь, – сказал он с улыбкой, – двадцать лет назад я устроил Праздник Огня в Лотгарде. Там было сто тысяч свечей. Пришлось нанять слуг, которые занимались лишь этим: меняли свечи. В бальной зале было светло, как днём. – Знаю, – усмехнулся Айлин, – я слышал о твоих чудачествах. Ты – загадочный и опасный человек, Логан. Айлин устроился поудобнее, улёгся щекой на плечо Логана. Тот намотал на пальцы прядь шелковистых волос, окунаясь в тепло и покой. Подумал: именно такой должна была стать и его любовь: простой и тихой. Именно в такой любви было ему отказано. Стало тихо: смолкли голоса на кухне, прервался разговор. И в наступившей тишине послышался стук копыт, тревожный, как набат, неожиданно звонкий. Где-то там, в ночи, в лабиринте тёмных улиц летели через метель всадники, все ближе, все громче стучали копыта... Айлин торопливо вскочил, бросился к двери, но замер на полпути, будто наткнувшись на невидимую преграду. Логан встал рядом, с опозданием подумал об оружии. Зашевелился в груди железный осколок, он чувствовал его острые грани. Они услышали стук в дверь, громкий, настойчивый. Чьи-то голоса, звон разбитого стекла, торопливые шаги на лестнице. С грохотом распахнулась дверь гостиной, и Логан инстинктивно шагнул вперёд, мягко задвинув за спину омегу. Лёгкая фигура на мгновение замерла в полутёмном дверном проеме и бросилась вперёд. Осколок в груди превратился в клинок. Логан лишь успел заметить снег на плечах позднего гостя, и силу его рук, и запах влажных волос, запах горькой травы, хвои и малины...

***

В открытое окно врывалась весна, запахом свежей листвы, щебетом птиц, первым обманчивым теплом. В светлой комнате, пронизанной солнечными лучами, не осталось места для боли и страха. Её переполняла радость. Эйден нахально расселся на постели, не в силах выпустить из рук своего омегу, жадно вдыхая запах прошедшего страдания, смешанный с новым, домашним, молочным. Айлин держал на руках большой белый свёрток, из которого вдруг показалась розовая морщинистая ладошка, странно крохотная. – Чудо ты моё, – в сотый раз повторял Эйден, целуя висок супруга, макушку, ухо. – Ты моё чудо... Вы оба – моё чудо. Как назовём? – Я бы хотел Логаном, – отозвался омега чуть хрипло. Все же голос он сорвал. Не собирался кричать, представлял себя сильным и храбрым. Потом перестал представлять. – Нельзя, солнышко моё, – вздохнул Эйден. – Я бы тоже хотел, а нельзя. Это не королевское имя. Давай так: если альфа – Эллар, а если омега – Элинор. Если ты не против, конечно. – Конечно, альфа, – усмехнулся Айлин. – Посмотри, какой огромный. Пусть будет Эллар, если хочешь. – Ну что, зовём? – спросил Эйден. Он сделал попытку подняться с кровати, но на полпути передумал, снова упал на подушки, снова обнял супруга. – Зовём... – согласился молодой папа, поудобнее устраиваясь на груди своего альфы. – Ты сам скажешь? Не передумал? – Нет, конечно, – ответил Эйден с улыбкой. – Мне самому этого хочется, не веришь? Страх оказался напрасным. Страх, заставивший Логана молиться всем богам подряд, пропуская через себя каждый крик из-за закрытой двери спальни Айлина, мучаясь каждым мгновением тишины. Эйден метался по комнате, как зверь в клетке, ему тоже надо было подлить вина, отвлечь разговором, напомнить, что Айлин – сильный, здоровый, молодой омега, значит, все будет хорошо... Он твердил это про себя, как заклинание, бессмысленное, но верное: все будет хорошо, всебудетхорошо, всебудет... А потом все стихло, и Эйдена позвали к супругу. Логан прижал к стенке омегу-лекаря, тот зачастил испуганно: всехорошо, всехорошо, все... Потянулись бесконечные минуты. Усилием воли Логан прогнал страшное воспоминание: смертельно бледное лицо, влажное от пота, налитые кровью глаза, искусанные губы, запах боли, и крови, и смерти... Нельзя, велел он себе, так можно накликать беду, нельзя! Он вспомнил приезд Эйдена в День Огня, едва не ставший для него последним. От невыносимой боли в груди потемнело в глазах, и воздуха не стало, но все же он остался на ногах, отдышался, сморгнул с глаз тёмную пелену. И наконец-то увидел своего мальчика, целого и невредимого, насквозь промокшего, продрогшего и усталого. А с ним и верного Клейтона, и Сигурда, и других незнакомых ему людей. Пока слуги готовили горячую ванну и накрывали на стол, Эйден рассказал главные новости. Верховный жрец Моны сложил с себя полномочия и отправился на остров, названный именем богини, чтобы жить там в пещере на милость матушки. Король получил развод и сделал предложение Леогранту. Омега ответил согласием, но потребовал подарка: упразднение Ордена и амнистию всем его жертвам. Король согласился. Первыми, кому возвращены были титулы и состояние, стали принц Эйден и граф Дарман. Принц Орен освобождён из-под стражи и признан невиновным. Тавиши возвращены на пост дворцовой стражи... Логан вспомнил, что первую ночь после своего возвращения Эйден провёл с супругом, а Логан мучился виной и ревностью, жадно прислушиваясь к тишине спящего дома, убеждая себя в том, что непонятная блажь его мальчика прошла, и это, несомненно, к лучшему. Он справится с собственными демонами, должен справиться. А следующим вечером Эйден появился в его спальне, и был он особенно нежным и пугающе нетерпеливым... Слуга со стопкой чистого белья проскользнул в дверь спальни Айлина, через минуту выглянул: – Ваша милость, лорд Айлин зовёт вас. Страх оказался напрасным. Не было запаха крови и смерти, не было изломанного тела и налитых кровью глаз. В светлой комнате, в дыхании весны, ждала его жизнь. Эйден, сияющий гордостью, схватил его за руку и подвёл к кровати. Айлин с улыбкой протянул ему белый свёрток, Логан принял его с величайшей осторожностью. И показалось ему, что время повернулось вспять. Такой же крупный бело-розовый младенец лежал у него на руках, так же внимательно и серьёзно глядели на него синие глаза, будто зная все его секреты, понимая каждое его стремление, все достоинства его и все пороки. – Какой же он красивый, – вспомнил Логан положенные по случаю слова. И добавил от себя: – И толстый... Эйден выпроводил слуг и обратился к Логану неожиданно серьёзно. – Мы хотим попросить тебя об одной чести. – Все, что угодно, – отозвался Логан немедленно. – Для вас двоих я сделаю все, и просить не нужно. Для троих... Эйден перевёл дыхание и взглянул прямо в глаза, будто готовясь бросить вызов. И слова его прозвучали так же уверенно, почти резко: – Мы хотим, чтобы отцом нашего следующего ребёнка был ты. Проснулся в груди железный осколок, разрывая сердце острой гранью. Логан чуть заметно прижал к себе тёплое, живое, родное, и боль прошла. Логан улыбнулся. Королевский лекарь ошибся: он будет жить. Ни у кого на свете нет для этого более важных причин.