Утерянное Кредо

      Армия Рохана замерла на вершине небольшого холма. Коннор придержал своего коня и бросил быстрый взгляд в сторону короля Теодена. Армия врага была велика, и всё теперь зависело от того, что скажет король своим воинам. Ассасин поведал о том, что видел, и всадники были подготовлены к столкновению. И пусть люди на словах знали, что их ждёт, но то, что им открылось, было пугающим. Орки, заметив нового противника, поменяли своё построение.       Король сделал глубокий вдох и направил коня вдоль своего войска, отдавая приказы.       - Хэй-а! Эомер, веди свой эорет на левый фланг!       - Левый фланг!       - Гамлин, ринешься за королевским знаменем по центру. Гримбольн, поведёшь своих направо, как только пройдёте за стену. Вперёд, и не страшитесь тьмы!       Ассасин переместился к королевскому знамени, чтобы следовать рядом с королём Рохана.       - В бой! В бой, всадники Теодена! Копья вздымайте! Щиты крушите! День сечи, день славы! Вперёд, навстречу заре!       Всадники опустили копья, а король пронёсся мимо центральной части войска, стуча мечом о них.       - В бой! В бой! В бой! Последний бой этого мира! На смерть!       - На смерть! - вторило войско своему королю.       - На смерть! – взывал король.       - На смерть! – откликались воины, и их крик был подобен раскату грома.       - Смерть!       - СМЕРТЬ! – словно грохот бури понеслось в сторону врага эхо воинственного крика. Крика, сулящего лишь объятья костлявой, крика, что наполнен силой и яростью людей, собравшихся сравнять с землёй многотысячное войско врага. И нет преграды, способной остановить их.       - Вперёд, эорлинги! – дал команду король, раздался рожок Рохана, и кони стали двигаться вперёд, постепенно переходя с шага на рысь, а там и на галоп, подстёгиваемые запалом своих хозяев. И Коннор летел на своём коне рядом с королём, чувствуя за своей спиной мощь, подобную шторму в океане. Гигантская смертоносная волна неслась на орков, что пытались остановить всадников градом стрел. Но люди в едином порыве, в едином крике обратились в беспощадную стихию.

***

      - Стрелять по готовности! – командует орк, уже понимая, что эту волну не остановить, что люди подобно заточенному клинку разрежут легионы тьмы на части. Столкновение, первые ряды снесены, следом гибнут и другие. И орк перед смертью бросает свой взгляд на чёрного всадника, а в памяти всплывает навеки застрявший там эпизод.       Саурон набирает силу, а вожди орков всё пытаются завлечь к себе чёрного всадника. И сегодняшний день не исключение. Вождь, что был весьма вздорным и недальновидным, приказал нескольким воинам скрутить хозяина чёрного варга. И тот, кто станет однажды командующим армией, наблюдает, словно зачарованный, за боем человека. Рассерженный Безымянный нанёс одному из орков удар в сердце, после чего перекатом ушёл от лапищ ещё двоих.        Чёрный варг ворчит, переминаясь с лапы на лапу, но не смеет нарушить приказа хозяина. А человек наносит удар большому и неповоротливому воину под коленную чашечку, от чего тот падает на колени, а чёрный всадник взмывает вверх оттолкнувшись от его плеча, тут же меняет траекторию движения, отталкиваясь от груди другого орка, и словно хищный кречет этих бескрайних равнин обрушивается на обидчика. Вождь гибнет, не сумев и шагу сделать в сторону. А Безымянный окидывает всех присутствующих пугающим и таким завораживающим золотым взором, словно свободная хищная птица. Птица, ускользнувшая из силков охотника, вознамерившегося заполучить прекрасное крылатое создание. Птица, что не согласна сидеть в изукрашенной драгоценностями клети, без возможности наслаждаться вольным ветром.       Если бы у орков были слёзы, то сейчас, за мгновения до своей смерти, командующий орочьей армией рыдал бы, наблюдая в последний раз за полётом вновь чем-то рассерженного чёрного кречета, что редко оставляет в руках своё красивое мягкое перо.

***

      Эцио замечает назгулов, что вновь вернулись в город, атакуя людей. Они парят у верхних уровней, и ассасин карабкается на дома, чтобы по крышам поскорее приблизиться к следующей стене. Аудиторе упрямо лезет наверх.       Назгулы. Их Эцио назначил виновниками. Их он назвал виновными в том, что Дезмонд не стоит сейчас рядом с ним, в том, что младший брат блуждает во тьме. Лишь они сейчас его цель, те, кто виновен в слезах брата, те, кто виновен в его боли, его отчаянии. Они должны заплатить! И итальянец бежит по крышам, всего на секунду замирая, ощутив волну вины, отчаяния и раскаяния от Дезмонда. Но этого оказалось достаточно, чтобы орочья стрела ударила сзади в наплечник, от чего ассасин теряет равновесие и падает в небольшую улочку, прямо в нагромождение каких-то вещей, что, к счастью, позволяют отделаться лишь ушибами.       Время потеряно, Эцио ругается сквозь зубы, когда с удивлением слышит знакомое ржание. Его конь сминает и топчет орков, пробиваясь к хозяину. Ржание озлобленно, словно конь впал в буйство, он кусает и бьёт врага, раздувая ноздри. Аудиторе не может подавить истерического смешка, столь удивительна картина, впрочем, зверь как всегда вовремя. Вскочив в седло, итальянец направляет жеребца вверх по улице, выше, как можно выше, на самую верхнюю площадь.

***

      Виверна черного всадника всё ближе к одному из назгулов. Вот она уже летит прямо над своим собратом, и назгул чувствует, что что-то не так.       - Безымянный! – выкрикивает он, но чёрный всадник уже нанёс смертельную рану своей виверне и спрыгнул к назгулу.       - Я Дезмонд! – с рычанием приходит ответ, и холодная сталь вонзается в призрака. Виверна хрипит, кричит и пытается добраться до юноши. Но человек тянет на себя поводья, отворачивая голову летучей твари. Его наполненные золотом глаза выискивают следующего противника, но тот атакует со спины. Виверна целится в бок человека, но её зубы цепляют лишь вскользь, оставляя рваные раны.       Родственница дракона заходится в крике, ведь перекусить пополам наглеца ей не позволил белый кречет, что царапает ей морду, выклёвывает глаз. Взревев в ярости, виверна бьёт лапами свою товарку, что, закрутившись, задевает хвостом чужие крылья, вовлекая в падение. Вниз, на белоснежную площадь у белого дерева.       Виверне с назгулом наконец удаётся стряхнуть с морды хищную птицу, её челюсти хватают попавшего в воздушное завихрение Карнавала, переламывая кости птицы, окрашивая белоснежные перья в кровавый цвет. Но это не меняет исхода падения для обеих летучих тварей. Они падают на белый камень, ломая рёбра, что пронзают лёгкие и сердца, обрывая их жизни, словно насмешница-судьба не может простить смерти красивой птицы.       Дезмонд кубарем летит ближе к дереву, заходясь в кашле. Раны болят. Нет, они горят так, словно они из подожжённого спирта, и это пламя проникает внутрь, лезет между рёбер, бежит по нервам, чтобы охватить всё тело.       Больно! Это невыносимо больно! И человек заходится в хриплом крике, что вскоре обрывается из-за спазма в горле. Но ему надо подняться, ибо он слышит шаги назгула, что не намерен церемониться с вышедшим из-под контроля человеком. Хватит, оркам и мёртвого тела этого наглеца будет достаточно.       Дезмонд поднимается, тут же ускользая от меча призрака. Кровь капает на камни, а боль мстительно царапает сердце, дёргает внутренности, ехидно заглядывая в глаза.       Шаг, лёгкий и танцующий. Ведь это танец, танец со смертью, где быть ведомым - непозволительная роскошь.       Несколько свежих капель на белом камне.       Скользящий удар цепляет лишь руку шипящего назгула.       Три шага и три кровавые полосы на каменном холсте.       Боль касается заходящегося сердца, а по нервам бьёт опасностью. С неба атакует ещё один назгул. И в этом танце остаётся лишь припасть на колено, пропуская над головой злую сталь, а после отправить в слишком снизившуюся виверну метательный узкий и длинный кинжал, что легко находит свою цель, пронзая глаз и мозг.       Это танец со смертью. Он знает все «па», все элементы этого безжалостного танца. Каждое движение как рефлекс, он не раз танцевал так. В воспоминаниях, что скрылись в пелене боли, много таких танцев.       Ускользнуть от двух смертельных клинков и нанести удар под правую лопатку. Хотя, лучше бы под левую. С губ срывается несколько кровавых капель. Они падают на чёрные одежды, теряясь среди рваных краёв на боку.       Танцуй, Дезмонд, танцуй. Это всё, что ты можешь. Припадая на ушибленную ногу, танцуй, ассасин. Весели смерть, зачаровывай её. Ты, что птица, бьющая сломанными крыльями по земле, не способен взлететь.       Танцуй, ассасин, на потеху смерти! Танцуй, рисуя собственной кровью картину! Выводи узоры на белоснежном холсте!       Музыка твоего танца – это крики умирающих! Сцена твоя – это каменная площадь перед дворцом! Партнёры в танце – смертельные враги, призраки, назгулы! А зрители… застывшие изваяниями люди…       Танцуй свой танец, танцуй! Два шага в бок, ускользнуть от свистящей стали, кружа, ускользнуть от ещё одного меча и нанести второму противнику рану в бок.       Но твои партнёры в танце лишь замедляются, в то время как ты сам едва не падаешь. И стелется по белой земле алый след, как неизменный алый пояс поверх белоснежных одежд. Так естественно, так единственно верно.       Улыбка кривит губы, она словно перчатка, брошенная в лицо костлявой. Словно крик: «На дуэль, Смерть! На дуэль! Это мой вызов!»       И пусть уже тяжело уходить от ударов, что могут оборвать твой танец, в ушах набатом стучит крик роханцев, пришедших на помощь Гондору: «На смерть! На смерть! Смерть!»       На смерть! И чужая злая сталь в обличии меча жалит бедро, в ответ твой клинок наконец достигает вражеского горла.       Проливается кровь на камень, и капли словно распустившиеся красные цветы на снегу. Лишь твоя кровь рисует здесь странную абстракцию. У призраков нет крови, а виверны изображают своей кровью да телами причудливую рамку для твоей картины.       Танцуй, ассасин! Танцуй до последнего вздоха! Сквозь боль, что рвёт твои нервы, пожирает твою плоть! Танцуй! Танцуй сквозь туман, что начинает застилать глаза!       Танцуй!       Но твои ноги подкашиваются, тебе не сделать и полшага. Кровь твоя капает с чёрных одежд, что в движении напоминают крылья или хвост птицы. Твой танец обрывается, ты падаешь, падаешь, как герой некой неизвестной пьесы, где смерть собирает жатву, где смерть правит бал.       Взмах рукой, чтобы отклонить жадную до крови сталь. Вот и всё, танец завершён, ибо нет у тебя более сил, чтобы подняться, чтобы сразить своего врага!       И смерть хохочет! Ей танец твой был восхитительной забавой! Забавой, что более не интересна, ибо душа твоя ей нынче лишь законная добыча, её блюдо, что будет преподнесено в удивительном обрамлении на белой в пятнах копоти и пламени тарелке с разводами восхитительной алой крови!       И чёрное лезвие стремится к твоему сердцу, но ему не позволяет этого белая тень, столь знакомая и родная, что слёзы наворачиваются на глазах.

***

      Эцио спрыгивает с коня, кубарем летя вместе с назгулом по камню в алых разводах. И нет жалости в сердце ассасина, клинок как всегда точен. Призрак гибнет, прожигаемый злым сиянием золота в глазах человека. Ибо сердце его заходится от боли брата.       И Аудиторе и не думает задержаться хоть на секунду. Он спешит к брату, он спешит к Дезмонду. Аккуратно, словно лежащий перед ним - фарфоровая кукла, приподнимает итальянец юношу. Бледная кожа – фарфор, блестящие глаза – изумительная глазурь всех оттенков золотого да жёлтого, слабое дыхание – шутка ветра.       Эцио крепко и нежно прижал к себе едва живого парня. Юноша умирал, медленно и оттого мучительно. Аудиторе смотрел и всё крепче прижимал к себе Дезмонда, словно бы так он мог удержать в нём жизнь, хрупкую и столь безжалостно ускользающую прочь. Взгляд ассасина метался по площадке, словно где-то на ней должна была быть подсказка. Но подсказки не было. Не было и намёка на спасение.       - Ты не умрёшь... Тш-ш-ш... Не умрёшь, вот увидишь. Ты ведь ещё нагоняй от Альтаира не получил... Ты... Тебя Коннор вопросами о варге ещё не засыпал… Ты не можешь… Не можешь вот так меня оставить… Слышишь?       Взгляд Аудиторе скользит по чёрному одеянию и возвращается к лицу.       Эцио судорожно сглотнул, глядя на бледное родное лицо. На губах у умирающего была улыбка, тёплая и грустная. Радужки глаз были заполнены золотом, делая глаза похожими на глаза орла. Такие яркие и живые, словно и не стоит над ним смерть, терпеливо поджидая своего часа.       Аудиторе отчаянно пытался не закричать. Сердце судорожно билось, принося боль своему владельцу. Оно билось быстро, рвано, словно молило чужое сердце не останавливать свой бег, биться несмотря ни на что. Кровь медленно текла из уголка рта младшего из четырёх братьев. Ассасин дёрнулся было стереть эту струйку крови, но так и замер, с ужасом глядя на свою руку.       Окровавленная кисть, пропитанная алой жидкостью некогда белоснежная рубашка. Так знакомо, не так ли, Эцио? Сколько умерло на твоих руках? Сколько крови на твоих руках тех, кто был для тебя дорог? Помнишь? Помнишь, ты нёс мёртвые тела, тела отца и братьев? Помнишь, как умирала на твоих руках Кристина? Помнишь, как на твоих руках осталась кровь Юсуфа? Ну же, Эцио, ты ведь помнишь всех, кого потерял? Холод мёртвых тел, холод застывшей на руках крови? Ответь, Аудиторе да Фиренце, помнишь ли ты!? Помнишь ли ты усмешку смерти? Смерти, что шла с тобой рука об руку?       И сейчас, сейчас на твоих руках кровь младшего брата. Брата, что долгие годы был одинок и не помнил о том, кто он. Смотри, Эцио, смотри внимательно. В его смерти виновен ты! Ты недосмотрел! Ты позволил врагу нанести ему эти раны! ТЫ! ТЫ ВИНОВЕН, ЭЦИО АУДИТОРЕ! Так смотри, как жизнь покидает его, смотри и знай, тебе его не спасти.       Ассасин глотал воздух кусками, словно иначе его нельзя было протолкнуть в лёгкие. Внизу кипел бой, внизу умирали люди, но ему было плевать, сейчас на его руках умирал вновь обретённый брат. И лишь чудо могло спасти его.       "Чудо. Маг... Гэндальф!" - Эцио повернул голову к замершим в отдалении людям. Взгляд скользнул по полурослику, а потом остановился на белом маге.       - Спаси его, Гэндальф. Ты же маг!       Но старец отвёл взгляд.       - Я не могу. Не в моих силах отпугнуть от него смерть. Это мог бы сделать владыка эльфов Элронд, но его здесь нет. Мне жаль.       - Нет, нет... Неправда...       Ассасин прижал к себе Дезмонда, отказываясь верить в то, что в этом проклятом мире не найдётся чуда для него, маленького, самого простого чуда. Эцио вздрогнул, ощутив касание к ладони. Умирающий аккуратно прикоснулся к кисти брата.       - Всё... хо..хоро..ш-шо... Эт-то м-моя... агх.. моя плата... - слова юноше давались с трудом, он умирал. Боль жадно и зло драла его нервы, обещая страдания, обещая смерть. Было холодно, как же было холодно на этой каменной площадке у мёртвого дерева. Даже тепло брата не согревало. Дезмонду было горько и страшно, даже немного обидно, он совсем недавно смог сбросить с себя последние чары чёрного забвения. Совсем недавно получил шанс быть рядом с теми, что являются его семьёй. Но этот шанс он сам же безжалостно и отмёл.       Губы едва удерживали на лице улыбку. Умирать было страшно, но он это заслужил. К тому же, нынешняя смерть была легка, по сравнению с той, что он познал когда-то. Из горла вырвался сиплый вздох и глаза закрылись. Смерть увела за собой мальчишку, незаметно украв его жизнь прямо из рук ассасина.       Эцио крепче прижал к себе уже мёртвое тело, ветер зло рванул снятый капюшон. Сердце пропустило удар, а потом с трудом толкнуло кровь, словно та возжелала загустеть, как густеет кровь у мертвецов.       - Ус... уснул, - тихо прошептал ассасин. Ведь Дезмонд не мог умереть, он просто уснул. Иначе и быть не может! Не может…       Ветер вновь рванул капюшон Эцио, и ассасин, испугавшись что брат замёрзнет, поспешит отнести его туда, где ревущий ветер не достанет его. Идти было тяжело, казалось, что ноги одеревенели. Но всё же Аудиторе удалось дойти до сокрытого от ветра участка, там он и положил Дезмонда, укрыв своим плащом.       Рёв орков ворвался на площадь, подгоняемый ветром. Рёв орков, что жаждали залить некогда белые улицы кровью. Эцио дёрнулся, слишком громким и злобным был этот звук. И в голове появляется лишь одна упрямая мысль: враг должен замолчать, чтобы не было кошмаров у спящего!       И Аудиторе, пошатываясь, бредёт к краю утёса, что своим узким носом простирается над городом. Хоббиту хочется спросить, о том, что собрался делать человек, но он молчит, со страхом наблюдая за ассасином, что начал переходить на бег. Казалось, что человек пытается взлететь, но вот Аудиторе оттолкнулся от края, скрываясь в падении вниз. Пиппин вздрагивает, столь жутко и страшно ему становится.       Но вот в небо вереща взмывает виверна, чей всадник уже мёртв. Ассасин тянет на себя поводья, не давая мерзкой твари подняться выше, чем на пару метров над площадью. А потом виверна начинает падение, вереща и не имея и малейшего шанса ускользнуть от расправы, ибо человек на её спине жаждет предать смерти как можно больше своих врагов, чтобы костлявая подавилась чужими душами.

***

      Всадники Рохана крушат орков, казалось бы несметные легионы зла непобедимы, но конные воины непоколебимы.       - Гоните их всех к реке! – слышит крик Эомера Коннор. Конь под ним взвивается на дыбы и фыркает. Враг отступает, но на сердце неспокойно, что-то произошло, что-то страшное.       - Освободить город!       Всадники собираются преследовать отступающего врага, но на поле брани приходят южные племена людей, они восседают на спинах алифантов.       Воины Рохана сбиваются плотнее, недоуменно глядя на нового противника.       - Сомкнуть ряды! – приказывает король Теоден. – Приготовить бомбы и колючие шары! Помните! Бомбы бросать в головы! Шары только под ноги этим тварям, чтобы кони не пострадали! Сомкнуть ряды!       И всадники становятся бок о бок, кони жалобно ржут, но не смеют и ослушаться руки хозяина.       - Сигнал к атаке!       Над долиной летит протяжная песня Роханского рожка.       - Встретим отродье! В атаку!       И конная лавина несётся на гигантов. Враг всё ближе и… В головы гигантов летят бомбы, под ноги железные шары с шипами, конные осыпают врага стрелами. Часть гигантов падает, но и среди всадников есть потери. Алифанты размахивают головами, снося коней своими бивнями. С их спин летят смертоносные стрелы, настигая воинов и отнимая их жизни.       Но вот воины начинают кружить, вокруг гигантов.       - Цельтесь в головы! – кричит Эомер, и лучники как один стреляют в морды тварей. Коннор старается стрелять в их погонщиков или глаза.       - Валите их! – разноситься требовательный крик короля. – Валите!       И гигантские алифанты падают, сражённые отвагой и упорством всадников.

***

      Орки пытаются пробиться в запертые ворота одного из верхних уровней. Удары молота заставляют преграду содрогаться.       Пиппин сидит рядом с Гэндальфом, глядя на остатки защитников города.       - Наверное, это наш конец.       - Конец? Нет, это только начало, - маг улыбается. – Смерть лишь продолжение пути, начертанное всем. Серая, как дождь, завеса этого мира отдёрнется и откроется серебристое окно. И ты увидишь…       - Что? – тихо спрашивает с надеждой хоббит. – Что, Гэндальф? Что увижу?       - Белые берега. И за ними далёкие зелёные холмы под восходящим солнцем.       - Это неплохо, - улыбается полурослик.       - Нет. Нет, конечно.       Пиппин крепче сжимает клинок, враг вот-вот прорвётся, но сверху разносится шелест, шелест тихих шагов. Хоббит смотрит, и его взгляд провожает идущего по стене человека в белых с пятнами крови одеждах. Лицо сокрыто капюшоном, но на губах легко читается злая ухмылка. Ассасин замер над воротами, сверху вниз глядя на врага с той стороны. Полурослику показалось, что он лишь моргнул, а человек уже исчез. Ворота прекратили содрогаться от ударов, вместо этого прилетели лишь крики ужаса и предсмертные хрипы.       Эцио танцевал танец ненависти, танец всепожирающего пламени. Орки пытались задавить числом, но бомбы укрывали хозяина едким покрывалом дыма, превращая его в затаившееся во тьме чудовище.       Кровь заливала некогда белые улочки, приспешники Саурона падали один за другим. Некоторые из них бились ещё долго в предсмертных конвульсиях, словно сама безликая смерть пыталась их всех загребать руками, порой пропуская кого-то из поверженных.       Человек в измазанных кровью доспехах и одеждах не церемонился, не всякий его удар нёс мгновенную смерть, но его это не заботило. В его глазах плясало безумное пламя, и казалось, загляни в эти злые жёлтые омуты - и будет пожрана душа. Три коротких шага, и один из отчаянных орков умудрился обломать клинок на правой руке. Но Аудиторе плевать на это, он втыкает оставшийся обломок в чужое горло, с усмешкой наблюдая как хрипящий, булькающий кровью враг оседает на землю.       Но ему всё мало, рвущая в клочья боль сильна, её так просто не заглушить. И орки падают один за другим, падают как куклы, у которых срезаны верёвочки, позволявшие двигаться, падают к ногам идущего человека, что оказался чудовищем.       И всё, что есть перед глазами убийцы, лишь бледное лицо с грустной улыбкой, последний тихий вздох и закрывшиеся навеки глаза.

***

      - Все ко мне! Ко мне! – взывает король Теоден, но с неба атакует король-назгул. Коннор едва не попадает под ноги бегущего алифанта, от чего вынужден отвлечься на эту тварь, но всё же, человек краем глаза, видит воина, что бросился в атаку на назгула. И нет в сердце ассасина сомнения – это Эовин, упрямая дева, что сразила виверну и теперь стремится подарить смерть призраку. Чутье шепчет, что она избавится от своего врага, упокоит его навеки. А значит, можно заняться беснующимися гигантами. Эовин и хоббит не погибнут.

***

      - Ты зачем коня на корабль затащил? – бухтит недовольно гном. Но Альтаир лишь тихо хмыкает.       - Чтобы первым начать крушить врагов, - отзывается ассасин, и пусть говорит он с насмешкой, на сердце неспокойно. Ему надо спешить к братьям, ему надо узнать, что случилось и отчего так больно в груди.       - Наконец-то, вечно вы опаздываете! - доносится из-за кормы. Губы ассасина трогает скептичная улыбка, он вскакивает в седло, замечая краем глаза как Арагорн, Гимли и Леголас перемахивают через борт. И если орки были удивлены видеть их, то когда на берег выскочил мышастый конь с всадником, порождения тьмы окончательно уверились, что прибыли на кораблях не пираты.       Подкрепление пришло на помощь, на помощь Гондору. И новоприбывшие вливаются в сражение, призрачная армия, словно голодный спрут, опутывает свою добычу, обрекая на бегство, обрекая на смерть.       Альтаир рыщет золотым взором по полю брани, ища заветное золотое свечение. И вот ему везёт. Яркий золотой проблеск у туш алифантов зовёт ассасина. И Ла-Ахад спешит на этот зов, его конь аккуратно и достаточно быстро приближается к цели, старательно не наступая на острые железные осколки, что могут причинить вред. И вот зверь замирает.       - Коннор? – ассасин спрыгивает и спешит к юноше, возящемуся рядом с гнедым конём.       Американец оборачивается и замечает брата, что беспокойно поглядывает на него, словно боясь узнать о смертельной ране.       - Я в порядке, но мой конь поранил ногу. Рана неприятна, но не более того.       - А где Эцио? Он должен был прибыть с всадниками Рохана…       - Нет, это я с ними прибыл, - чуть улыбнувшись, произносит могавк. – Мы с ним поменялись местами. Эцио защищал город, но там что-то произошло. Назгулы погибли один за другим.       Сириец стоит, и мысли у него одна мрачнее другой.       - Я закончил перевязку, - произносит Коннор, беря повод своего фыркающего коня, - можем идти.       Альтаир бросил взгляд на белый бинт на ноге лошади и признал, что верхом на хромающем коне далеко не уедешь, к тому же, это может лишь больше навредить животному. И братья начинают медленное движение к воротам города, в то время как призрачная армия истребляет оставшихся врагов.       Минас-Тирит освобождён волной непобедимой армии, но на сердце неспокойно, и это не от того, что белый город покрыт пятнами копоти и сажи, не от того, что его улицы залиты кровью.       Ассасины входят в город уже тогда, когда призрачная армия обращает свой взор на призвавшего их наследника трона Гондора, желая получить покой. Кони вышагивают за спинами хозяев, тихо фыркая, словно ведя меж собой странный разговор.       Братья наконец достигли последних взятых врагом врат города, и то, что они увидели там, заставило бы и бывалого головореза содрогнуться. Среди копоти и грязи, что страшными узорами легли на белый камень, стояла пошатывающаяся фигура. Местами безобразно изломанные доспехи в пятнах крови и грязи, одеяние имеет ряд прорех и пропитано кровью, непонятно, чьей, то ли это кровь врагов, то ли это кровь владельца сих одежд.       - Эцио, - окликает Альтаир стоящего словно бы в прострации брата. И Аудиторе отмирает, его взгляд сходит с лужи крови, но не становится более осмысленным и живым, итальянец начинает восхождение на самый верх города, что тянется к чистому небу.       Шаги даются юноше с трудом, левая нога из-за неприятной раны подволакивается, механизм скрытого клинка на правой руке уничтожен, разбит вдребезги и неприятно колет предплечье. Но Эцио плевать на это, ему хочется подняться наверх. Бой окончен, а значит можно вернуться к…       Губы поджимаются, превращаясь в узкую полоску. Шаг становится быстрее, но из-за ран походка абсолютно неуклюжа, переваливающаяся, словно у утки. Ему тяжело, но юноша упрямо движется вперёд.       Вот и площадь с белым деревом, будь она неладна да проклята. Арагорн с гномом и эльфом уже давно догнали братьев-ассасинов и следовали за их спинами, отставая лишь на пару шагов.       А Аудиторе все бредёт с неумолимостью только разгорающегося пожара. Только прибывших на площадь поражает увиденное на ней: мёртвые виверны вызывают уважение к их убийце, коим наверняка является идущий неверной походкой воин. Никто не обращает внимания на странную картину из крови, что камни уже впитали в себя. Никто кроме хмурящихся братьев, что скользят орлиным взором по камням, боясь поднять взгляд на итальянца и понять, что эта кровь принадлежит ему. И лишь неожиданный звук, похожий на падение тела, заставляет их содрогнуться и дёрнутся к Эцио.       Но Аудиторе лишь рухнул на колени, рядом с неподвижно лежащим телом. Альтаир чувствует, как сердце делает болезненный рывок, на лице Коннора неверие, медленно проступает шок.       А Эцио трясущимися руками тянется к чужому, навеки застывшему лицу, чувствуя распирающий грудь крик. Ассасин больше не может молчать, боль слишком велика, слишком страшна утрата. И пустота болезненно дёргает болящее сердце.       Крик человека, что прижимает к себе уже окоченевшее тело, страшен. Этот плач пугает, ибо в нём кроется не только горечь потери, но и мольба вернуться или забрать с собой. Чтобы не ходить по этой безжалостной и пустой земле, чтобы не видеть этих кровавых закатов и рассветов, чтобы не видеть пред собой мёртвого тела, совсем недавно дышавшего, совсем недавно отчаянно цеплявшегося за плечи, в надежде найти защиту.       Аудиторе плачет, горько и безмолвно, ибо воздух становится преградой, замирая на пути к лёгким, словно пытаясь задушить не только рвущийся крик, но и исполнить желание человека и навеки оставить его рядом с погибшим.       Коннор прикусывает губу и отворачивается в надежде не видеть этой картины, только вот взгляд словно назло натыкается на мёртвого кречета, что словно распят на острых зубах виверны.       Здесь, на верхней площади прекрасного, испачканного сражением города, так близко и так далеко небо. Небо, что кажется бесстрастным и жестоким, равнодушным к чужому горю, к чужому отчаянию.       Среди окровавленных, покрытых трупами, словно ковром, улиц крадётся чёрная тень. Она бесшумна и кажется одним из тысяч чёрных пятен на почерневших камнях, что изменили своей белизне. Тень достигает верхней площадки и крадучись приближается к братьям.       Варг, чёрный варг замер недалеко от Эцио, недоверчиво глядя на своего хозяина. Гигантский волк тихо скулит и прижимает уши к голове, а потом ложится на брюхо и подползает к навеки умолкшему человеку. Мокрый нос трётся о холодную ладонь, тихий скулёж словно мольба. Но хозяин чёрного варга не откликается, словно обидевшись на своего верного друга.       Волк вскидывает морду к небу и воет. И вой этот - песня, песня о погибшем хозяине. Варг воет, словно выговаривает небу за то, что не уберегло, за то, что так равнодушно, за боль, что теперь живёт в волчьем сердце.       Арагорн молчаливо наблюдает, он не пытается подойти и утешить братьев. Что им его утешение, когда смерть уволокла за собой их самого младшего непутёвого брата? Наследник Исилдура подходит к одному из воинов, что стоит на площади.       - Передай, чтобы погребальный костёр подготовили, - мужчина бросил взгляд на так и не сдвинувшихся с места ассасинов. – Может, они захотят такого погребения.       Солнце медленно клонилось к закату, за стеной горели костры, там пылали тела погибших в этом кровопролитном сражении. Но Эцио за это время так и не пожелал отойти хотя бы на шаг от Дезмонда. Ему было плевать на необработанные раны, саднящую и дёргающую боль, потому что сердце болело сильнее. Слёз уже не было, горло было сорвано, но ассасин что-то бормотал на итальянском. Его пальцы дрожали, теребя чёрные одежды. Коннор стоял рядом, держа в руках белого кречета. Чёрный варг лежал тут же, роняя волчьи слёзы на холодный камень. Альтаира позвал Арагорн, и сириец, пусть и нехотя, но ушёл.       - Эцио, его надо похоронить, - тихо произнёс могавк, его взгляд не отрывался от изломанного тела кречета, что никогда уже не поднимется в небо. Метис думал о том, что никогда не узнает истории Дезмонда. Никто из них никогда не узнает этого человека, не поговорит и не услышит самые сокровенные мысли. Младший брат… Их младший непутёвый брат навеки останется для них непонятым и потерянным.       Альтаир вернулся и замер рядом с Коннором. Эцио так и не ответил Кенуэю. Сириец прикрыл на пару мгновений глаза.       - Эцио, - голос великого мастера-ассасина был спокоен. - Его надо похоронить. Погребальный костёр ждёт…       Мужчина обошёл Аудиторе и попытался поднять холодное тело, но Эцио крепче обнял бездыханного брата.       - Я знаю,- произнёс итальянец и поднялся, не выпуская из рук мертвеца. В усыпальнице, где пытался сжечь себя и своего сына Наместник, был сложен новый костёр, что должен нынче пожрать хладное тело. Аудиторе уложил Дезмонда, взгляд ассасина скользнул по левой руке мертвеца и задержался на скрытом клинке. Непослушные пальцы аккуратно отстегнули оружие.       Коннор положил кречета на грудь, что более никогда не сделает ни единого вдоха. Ла-Ахад пролил масло и взял в руки факел, после чего бросил хмурый взгляд на стражей и прислугу. Те поняли желание ассасина и покинули помещение.       Пламя быстро охватило сухой хворост, затрещало, словно напевая никому не понятную песню. Ассасины молчали, стоя плечом к плечу, рядом с ними сидел варг, тяжко и тоскливо вздыхая. Сейчас не было у них ни мыслей, ни желаний, ни сил на что-либо. Весь мир сузился до костра и пламени, что пожирало тело их брата. Пламя, что оставит лишь серый прах от того, кто совсем недавно дышал, сражался и желал жить.       Эцио переводит взгляд на свою правую руку, на изломанный скрытый клинок. В голове у итальянца туман, но он пытается отстегнуть бесполезное теперь железо. Сделать это тяжело, ведь в левой руке находится клинок Дезмонда. Но на помощь приходит Альтаир, он молча расстёгивает потрёпанные крепления, освобождая руку от объятий стали, сломанное оружие падает в пламя. Ла-Ахад всё так же молча помогает закрепить клинок погибшего на освобождённой руке.       Когда пламя догорало, оставляя лишь пепел, пришёл Арагорн к преисполненным скорби ассасинам.       - Ветер разнесёт пепел, - говорит наследник Исилдура. Он в доспехах короля, пусть на голове и нет короны. – Пойдёте ли вы с нами к воротам Мордора? Чтобы дать бой, отвлечь врага и дать хоббитам шанс добраться до Роковой Горы?       Ассасины молчат, старшие братья смотрят лишь на Эцио, что не отрывает взгляда от нового клинка на своей руке.       - Пойдём, мы пойдём, чтобы взять дань с этой твари, отнявшей у нас брата.       - У вас есть час, чтобы привести себя в порядок, - говорит Арагорн, чувствующий себя слишком неловко рядом с молчаливыми братьями.       Час ушёл на то, чтобы подлатать Эцио, что несмотря на искорёженный доспех и весьма неприятные раны оставаться в Минас-Тирит был не намерен. Коннор и Альтаир так и не смогли подобрать аргумента, что смог бы обуздать Аудиторе. И вот вереница конных воинов покинула город королей, чтобы дать шанс хоббитам уничтожить кольцо.

***

      Армия выстроилась перед воротами в Мордор. Но никто не вышел навстречу им.       - Где они? – спросил один из хоббитов. Арагорн глянул в его сторону и хотел было подстегнуть своего коня, чтобы приблизиться к преграде, как вперёд выскочил конь на котором сидел Эцио. Рыжий конь взвился на дыбы почти у самых ворот, а голос его всадника прозвучал раскатом грома, рёвом яростного пламени, подстёгиваемого ветром, за ним безмолвно последовал чёрный варг, что нынче оказался сиротой.       - Выходи! Выходи на бой, трусливый bastardo! Выходи, чтобы захлебнуться собственной кровью! Твои назгулы убиты, твои легионы бежали, как крысы с тонущего корабля! Выходи и дай мне оборвать твою жалкую жизнь!       Коннор и Альтаир приблизились к брату, в то время как ворота в страну тьмы стали медленно открываться. Ассасины вернулись к войску, что кидало на них изумлённые взгляды. Люди, что ещё оставались конными, спешились и отпустили коней, в этом бою верхом сильно не повоюешь. Арагорн словами подбадривал воинов, как истинный король, он дарил людям непоколебимую веру в победу не смотря ни на что.       - Зову вас на бой, люди Запада!       Два войска замерли друг напротив друга. Минуты медленно утекали. Саурон пытался подчинить себе Арагорна своими лживыми обещаниями, но человек не дрогнул. Он обернулся к своим товарищам и с его губ сорвалось лишь два слова:       - За Фродо!       И армия людей, словно бурный поток реки, рванула в бой, с верой в то, что солнце снова взойдёт и они увидят его сияние ещё не раз. Две армии схлестнулись. Бой вспыхнул, ожесточённый и кровопролитный. В небе раздался крик. Коннор бросил мимолётный взгляд вверх и увидел гигантских орлов, что спешили на помощь.       Войско тьмы медленно редело, но это было лишь слабым утешением для людей. Два боя за один день, слишком тяжело, но они не сдавались. Ассасины прорубались сквозь толпу орков, целенаправленно круша троллей, что представляли для людей большую опасность, чем те же гоблины. Бой бурлил, словно доведённая до кипения вода.       Эцио неудачно повернулся, и один из орков ударил по раненой ноге. Аудиторе взвыл и повалился на землю. Орк замахнулся на ассасина, но не успел и шагу сделать, как был убит варгом, из стены сражающихся вынырнули Альтаир и Коннор, что не собирались терять ещё одного брата. Но вот над полем боя разнёсся странный крик. Армия тьмы вздрогнула и обернулась, а после бросилась прочь, преисполненная страха. Башня, что возвышала огненное око над окрестностями, начала рушиться. Вспышка, и око исчезло, а взрывная волна прокатилась во все стороны. Коннор помог встать Аудиторе на ноги. Ассасины смотрели, как обрушивается земля и начинает извергаться вулкан.       Мерри, Пиппин и другие члены братства с ужасом смотрели на разошедшийся вулкан, они приписали Сэма и Фродо к мертвецам.       - Альтаир, - тихо позвал Эцио, опираясь на Кенуэйя, идти куда-либо он не мог, нога просто разрывалась от боли, о том чтобы ступить на неё и речи быть не могло. Ла-Ахад понял всё по глазам. Поэтому в следующую секунду он подлетел к Гэндальфу и хорошенько тряхнул его.       - Зови орлов! Мы должны обследовать камни у вулкана!       - Там никто не выживет…       - Мы должны проверить. Уж за жизни полуросликов ты беспокоишься больше, чем когда-либо беспокоился о нас!       Белый маг вздрогнул от резких слов и яркого золота в глазах мужчины.       - Хорошо.

***

      Ривиндел принял израненных членов братства кольца, чтобы залечить их раны. Элронд сделал всё, чтобы поставить их на ноги. Но эльф не мог залечить глубокой раны на сердце Эцио.       Ассасин гладил по голове чёрного варга, рядом лежали починенные доспехи, новые боеприпасы, взамен потраченных. Но Аудиторе не обращал на них никакого внимания, он кропотливо восстанавливал в памяти ночь, когда Дезмонд пришёл к лагерю воинов Рохана. Человек тщательно вспоминал каждую секунду, каждый жест и взгляд – всё, что ему осталось от младшего брата, если не считать клинка на правом предплечье. Недалеко расположились Коннор и Альтаир, сириец читал какую-то заумную книгу, бросая на хандрящего брата редкие взгляды. Коннор же осматривал новые стрелы и проверял лук, пытаясь придумать, как растормошить увязшего в тоске Эцио.       - Альтаир, - к ассасинам подошёл Арагорн. Мужчина обратился к старшему из братьев, не желая отвлекать двух других. – Когда хоббиты оправятся от ран, отправляйтесь вместе с ними в Минас-Тирит. Я приглашаю вас на свою коронацию и буду счастлив видеть вас там.       Ла-Ахад посмотрел на наследника Исилдура. Взгляд светло-карих глаз был спокоен.       - Мы прибудем, можешь не сомневаться. Удачной дороги.       Арагорн вздохнул и благодарно кивнул, он и вправду собирался вернуться в Гондор вместе с выздоровевшим Боромиром.       Спустя несколько месяцев ассасины стояли вместе с хоббитами на площади перед дворцом королей. На белых камнях остались блеклые следы крови. Это была кровь Дезмонда, вывести её так и не удалось, она словно впиталась в самое сердце белых камней.       Счастье царило нынче здесь. Не было для людей здесь и сейчас и тени пережитых ужасов, пережитых потерь. Арагорн с Арвен подошли к хоббитам и ассасинам. Наследник Исилдура почувствовал укол совести. Перед ним стояли четыре хоббита, и только три брата. Полурослики поклонились, в то время как ассасины лишь обозначили поклоны.       - Друзья мои, вам ли кланяться?       И присутствующие склонили головы и преклонили колени. Вот только стоило людям опустить свои взоры к земле, как ассасины ушли, исчезли, словно облачка тумана, и никто так и не понял, как и почему.       Спустя ещё несколько месяцев ассасины сидели в трактире в землях Рохана. Чёрный варг умер, словно старый волк не смог вынести разлуки с хозяином. Эцио мрачным взглядом сверлил вино в кружке, он выпил уже почти целую бутыль, а голова всё так же оставалась ясной. Альтаир и Коннор не мешали брату.       Сегодня был ровно год со дня смерти Дезмонда, и Эцио был в отвратительном расположении духа. Впрочем, и старшие ассасины чувствовали себя весьма подавленными. Мужчины гадали, есть ли смысл в их пребывании в Средиземье. И с каждым разом им казалось, что всё бессмысленно. Они устали, губы Ла-Ахада искривила странная улыбка. Они были словно древние старцы, что уже не видят смысла в собственном существовании и доживают свои последние дни.       В трактир вошёл мужчина, а недалеко от стойки раздался перебор струн. Арагорн долго искал братьев-ассасинов, ему всё хотелось спросить, почему они тогда, во время коронации, ушли, но сейчас, когда он их наконец нашёл, его заставил замереть на месте бродяга-музыкант, король узнал мелодию. Вот только и ассасины её узнали. Баллада, написанная людьми, полная лжи, потому что они, люди, нарекли Дезмонда назгулом, нарекли едва ли не правой рукой Саурона. Братья-ассасины покинули таверну, ибо находиться в ней - значит поставить под угрозу жизнь певца.       Эцио вдохнул холодный воздух. Он давно уже не улыбался, смерть брата подкосила его. Конечно, он не единожды некогда пережил подобные страшные потери. Но когда нить, что связывала жизни, что делала из двух людей одного, оборвалась, тогда Аудиторе почувствовал столь сильное опустошение, словно его собственное сердце остановилось. Впрочем, все трое ассасинов с тех пор угрюмы, словно младший был единственным смыслом в их жизни.       И теперь они собирались покинуть Средиземье. Эльфы подготовили для них корабль, корабль, что унесёт их в океан, чьи воды убаюкают их израненные сердца навечно. Ибо более у них не было сил скитаться по этой земле.