Жизнь - не аниме. Бьет ключом, и всё по голове

      У Либеландии болело всё тело. Отжимания она так и не осилила, позорно упав лицом в траву и размазав тушь по щекам. В наказание изверг Германия заставил её бежать пять кругов. Для юной страны, ни разу за несколько недель (до и после открытия её остальным миром) существования не занимавшейся спортом, это было адом. Но, пока она доползала на четвереньках последние три с половиной круга - бежать она уже не могла - девушка смогла подумать. Германия не умеет выражать свои чувства. Но он же её признал и принял под своё крыло, значит, ему не всё равно. И бежать заставил, чтобы она стала сильнее. Это просто такая завуалированная забота. Правда, странно, что герр Людвиг вырос таким замкнутым и суровым, учитывая то, каким милым человеком является его старший брат. С Пруссией, ныне Калининградом, Эрика знакома не была, но дар предвидения - тот самый, что показал ей нежную любовь Германии - говорил много. Например то, что Гилберт Байлшмидт - принц на белом коне. Благовоспитанный, порядочный мужчина, истинный джентльмен, потрясающий воображение алоокий красавец и всемогущий дамский угодник. Дар предвидения Либеландии основывался на письменах школьницы Оли, но Эрика об этом не знала. Не знала она и о том, как сильно реальность отличается от её предсказаний.       Согласно бумагам, Либеландии положено жить под опекой Германии до тех пор, пока она не выведет свою экономику на достойный уровень и не научится хотя бы необходимому для любого государства минимуму политических игр. Это означало проживание с Людвигом под одной крышей, питание с ним за одним столом и преследование его повсюду. В девичей головке уже красочной акварелью нарисовались умопомрачительные картины романтического содержания. Вот так она, явно взбодрившись, доползла до своего нового дома. Из кухни тянулся приятный аромат чего-то жареного. Девушка уже знала, что ей подадут: вюрст и бокал пива. Может быть, яблочный штрудель. В доме Германии ведь не может быть другой еды. Если только кто-нибудь из гостей не взял роль кухарки на себя. Но тогда не очень хорошо, потому что ни на пасту, ни на онигири Эрику не тянуло.       - Опоздала, рядовой Грин, - Германия сурово зыркнул исподлобья на свалившуюся на его многострадальную голову молодую страну, - Осталось восемь минут от времени, отведённого на завтрак. Тарелки в шкафу, стаканы там же, приборы в выдвижном ящике. Здесь прислуги нет.       Либеландия повторно обомлела. А как же романтика? Где поцелуй в щёку и накрытый для неё прекрасной стол? Где требующий пасты Италия и фотографирующий всё подряд Япония? Какого чёрта с ней говорят так, будто не рады её видеть? И, кстати, а куда, собственно говоря, подевались страны Оси? Германия восседал за столом в гордом одиночестве.       - Поешь, вымоешь посуду, и я покажу тебе дом. Гостевая комната занята Австрией, чердак оккупирован моим старшим братом. Так что придётся тебе ночевать в чулане. Я даже сделаю тебе, как девушке, поблажку и выдам раскладушку.       Откушав традиционного немецкого завтрака - яичница с жареными бобами и куском мяса - Эрика, не выходя из состояния транса, на автомате вымыла посуду, разбив при этом одну тарелку. Да, её третий глаз предсказывал совсем не это. Ну, ничего страшного, ведь впереди знакомство с братом Германии!       Калининград, он же Пруссия, он же Гилберт Байлшмидт, прожигал свой отпуск, тратя время на очень важные вещи. Приехав в дом своего брата, бывший Тевтонский Орден без всяких войн захватил германский чердак, и вот уже полторы недели оттуда не вылезал. Ну, разве что за едой. Гилберт каждое утро по выработанной веками привычке просыпался в полшестого утра, как и положено солдату. Он подходил к зеркалу, пять минут нахваливал самого себя, затем час тягал огромные гантели и снова ложился спать. Проснувшись уже в десять, Пруссия фальшивым, пропитым и прокуренным за всю жизнь голосом пел гимн имени Великого Себя, чем до безумия бесил Австрию и раздражал брата. Затем наступала пора интернета, и Великий погружался в пучины своего блога. Ответив на все комментарии и настрочив новый пост, Байлшмидт отправлялся за пищей в мир простых смертных. Германия никогда не скрывал, что ненавидит разгульный и ленивый образ жизни Пруссии, однако стабильно оставлял в холодильнике прикрытую чистым вафельным полотенцем порцию еды. Гилберт кормил себя, кормил Гилбёрда и мыл за собой посуду. Несмотря ни на что, бардака он не любил, сам же братца с ранних лет приучал к порядку. Далее следовало наведение порядка в своей обители. Затем Великий с головой уходил в пучины истинно солдатского алкоголизма с примесью воспоминаний. Выросший среди солдат, в вечных войнах, он был истинным матёрым воякой, скупым на эмоции. И Германию так же воспитал. Но брата любил, а алкоголь развязывал язык. Пьяный Калининград ровно сорок минут изливал душу своей птичке - какой он великий, как ему все завидуют, как он гордится своим младшим братиком (Сам создал, сам вырастил, чуть ли не грудью своей выкормил). Он же Великий, и всё, что он творит, тоже великое. Стало быть, брат тоже Великий, но всё равно Германия и на треть не так велик, как Пруссия. Часам к четырём Калининград трезвел, надевал парадную форму тех времён, когда он был ещё королевством, и принимался за работу. Абсолютных выходных у стран, увы, не бывает, благо под началом у России не на всю страну, а лишь на область надо бумаги оформлять. Когда от индексов, процентов ВВП и прочей политической и экономической мути начинала трещать голова, Великий устраивал перекур. Затем, с выраженим вселенской скорби на лице, он завершал работу и вновь являл свое великое лицо миру. Общаться-то надо. Ужинал с братом, спрашивал про его день, при необходимости давал дельный совет. Потом братья вместе устраивали вечернюю тренировку, вместе смотрели что-нибудь под стакан лаггера. Завершалось тем, что Германия, измотанный за день русско-американской грызнёй, их санкциями, нытьём Греции, проблемами всего Евросоюза и собственной экономикой, шатающейся от вышеупомянутой грызни, засыпал у Гилберта на плече. Как хороший старший брат, Пруссия относил спящего в спальню, аккуратно укладывал и немного умилялся. Наедине с собой можно, тем более, уж больно это напоминало детство Людвига. Изредка, поддавшись моменту, Гилберт мог даже одарить Германию поцелуем в лоб. Тот всё равно спит, а Великого уже лет сто не отпускало ощущение, что в детстве брата он не обеспечил тем минимальным количеством заботы и любви, которое необходимо любому ребёнку для нормального психического развития. Не спроста же Запад такой недоверчивый, постоянно ожидает предательства и абсолютно не умеет общаться на темы, не связанные с работой. После этого Пруссия отправлялся спать. Часа в три ночи он просыпался, чтобы огласить округу звучным "Ке-се-се, я величайший в этом мире!" И цикл повторялся.       Встреча с Великим произошла как раз когда Его Прекраснейшество спустился завтракать. Эрика уже познакомилась с устройством дома, Германия умчался на разборки с Америкой, так что на первый день Либеландия была предоставлена сама себе. Вид голодного альбиноса её до чёртиков напугал. Бледный, не по возрасту седой, красноглазый, одетый в костюм цвета берлинской лазури, Гилберт походил на вампира. С презрением оглядев незнакомку с головы до пят, Пруссия зацепился взглядом за мальтийский крес на её громадной груди и выдал:       - Эй, шлюха, ты крест Западу верни. Чай, не гребешок, вещь важная.       - Да как вы смеете? - Либеландию затрясло от гнева и обиды.       - Смею что? Я Великий, мне всё можно. Это ты как смеешь воровать?       - Я ничего не крала!       - Ну-ну, а я тогда балерина в розовой пачке. Крест брату моему верни, шлюшка, - Пруссия абсолютно не аристократично сплюнул в цветочный горшок, стоявший на книжной полке, - Блин, вот проститутки пошли! Ты их заказываешь, платишь им, удовольствие доставляешь, а они ещё и вещи твои из дома тащат.       Уже в который раз ошалевшая и несправедливо оскорблённая Либеландия тихонько всхлипнула, а затем и вовсе разревелась, попутно высказывая страшному альбиносу всё, что она про него думает, и кем она является. Великий выслушал, поскрёб затылок и задумчиво посмотрел на свою птичку. Гилбёрд чирикнул, мол, не врёт. А девушка продолжала реветь.       - Хорош сопли разводить, смотреть противно, - изрёк в итоге Калининград и продолжил своё затянувшееся путешествие на кухню. Либеландия сквозь собственные всхлипы различила сетования Гилберта, жалующегося своей пташке на ситуацию в мире. Особенно хорошо она услышала слова о том, что бедному Западу пора бы уже приобрести лифчик для кормящих матерей, потому что с таким количеством слабых и не очень стран, сидящих у Германии на шее, Людвигу впору отращивать грудь и молоко им давать. Извиняться перед несправедливо обиженной он даже и не думал.       Последующие несколько часов Эрика пыталась сделать своё временное жилище хоть чуточку комфортнее. Чулан под лестницей, вроде того, где жил Гарри Поттер, был достаточно просторен, и вылизан чуть ли не до зеркального блеска. В плане чистоты явно чувствовалась то ли немецкая, то ли прусская рука, так что пыли не было. Но голые белые стены и тусклая лампочка душу не грели. Даже сложенные в углу стопкой книги уюта не добавляли. Это были скучные исторические летописи. Вот Либеландия и пыталась то нарисовать на стенах сердечки помадой, то умыкнуть из гостиной древнюю китайскую фарфоровую вазу и нарвать цветов, то ещё что. Получалось плохо. Стоило девушке занести руку над идеально белой стеной, или потянуться к какой-либо вещице, которую она хотела переставить, хриплый жуткий голос Гилберта весьма цветисто требовал прекратить. Как именно Великий узнаёт о её действиях, если он заперся на чердаке, Эрика не имела ни малейшего представления. В конце-концов, плюнув на всё это, она решила отдохнуть. Завтра она начинает учиться у Германии, а это значит, что пахать надо будет как тягловой кобыле. Впрочем, дар предвидения говорил, что собрания стран большой восьмёрки - это развесёлый балаган, куда все приходят дабы подраться, повеселиться и послушать гневные вопли Германии.       В своём отдыхе девушка даже не заметила, как наступил вечер. Подзатянув свой малиновый корсет - собственно, из-за этого корсета, гигантских шпилек и громадной груди Пруссия и принял её за проститутку - Либеландия поняла, что хочет есть. Утренний опыт подсказывал, что придётся добывать пропитание самостоятельно. Настрой от этого был абсолютно не весёлый, и девушка угрюмо побрела на поиски еды. Вместо ужина, однако, она обнаружила внесезонный филиал октоберфеста.       Братья Байлшмидт расположились среди пустых бутылок из-под пива на полу и, крепко обнявшись, в две глотки распевали что-то из народных тевтонских мотивов. Упрекнуть Германию не в чем, с его нервной работой вечерний алкоголизм - дело вполне объяснимое. Но Пруссия, благородный принц на белом коне (от этой идеи Либеландия ещё не отказалась, в силу природной глупости списав утреннее поведение Великого на недосып). Куда ему-то? Пение прекратилось, и филиал октоберфеста потихоньку начал превращаться в филиал апокалипсиса.       Пьяный Германия - это такой армагеддон, к которому приближаться не решается даже обожающий его во всех видах Италия. У Людвига сносит башню, и все сдерживаемые эмоции выплёскиваются наружу. Учитывая ситуацию на политической арене, коктейль чувств состоял из гнева, раздражения и желания рвать и метать. И Эрика застала именно тот момент, когда её командира начало нести не в ту степь. Германия поднялся на ноги, чуть пошатываясь, встал в позу Юлия Цезаря и начал говорить.       Тот, кто говорит, что у Гилберта и Людвига нет ничего общего, просто не видел последнего в хмельном угаре. Германия жаловался на весь ЕС, как они его не ценят, как он много для них делает, и вообще, он великий. В такие моменты его нарциссизм переплевывал даже самовлюблённость Пруссии. Гилберт, кстати, не возражал. Реакция старшего Байлшмидта шла по синусоиду, начинаясь нулевым "ну хер с ним", поднимаясь до позитивно-гордого, вышибающего скупую солдатскую слезу умиления "Это мой братик! Весь в меня!", возвращаясь к нулю и спускаясь до отрицательно-депрессивного "Неужели я вырастил вот это?"       - Неблагодарные суки! Да если бы не я, они бы все уже грязь жрали и советские копейки считали!       - Запад, забей!       - Я ж для них всё, а они... Нет, хватит с меня! Вертел я их всех на Мюнхене! Завтра же скажу: нет больше Германии, нет кормящей руки! Вот передам тебе все свои земли, и свалю в Италию. Буду фермером, буду виноград выращивать, нахуй мне эта политика не сдалась. Хочу быть смертным.       - Ну Запад!       - Восток, фонтан прикрой! Не слышишь, что ли, Великий говорит!       Гилберту такое обращение не пришлось по душе. Пруссия очень обиделся на вошедшего в раж брата, и в ответ обидел Людвига сапогом по челюсти. Байлшмидты сцепились в пьяной драке, выражая свои крепкую братскую любовь и прочные семейные узы путём выколачивания друг из друга дури. Над ними, как спортивный комментатор, кружил Гилбёрд и огалтело чирикал. Птичке, похоже, тоже налили.       Вообще, ожидать иного от двух взрослых мужиков, выросших на поле боя, в палатке с солдатами, не стоило, ибо армейский быт и армейский менталитет абсолютно ничего общего не имеют с теми аристократическими образами, что представляла себе несчастная Либеландия. Не в силах смотреть на этот беспредел она, до глубины души разочарованная, и заодно лишившаяся всех своих романтических чувств по отношению к Германии, решила оставить мутузящих друг друга мужланов и пойти на поиски ужина. И Австрии, которого она ещё ни разу не видела, и который, как ни странно, никак не реагировал на шумы прусско-немецкой оргии. Вероятно, у главного аристократа всего мира был иммунитет. Или качественные беруши.