Если только ты не пройдешь мимо

Дорога в интернат была сложной и нервной. Таксист шипел сквозь зубы, когда машина прыгала на ямах в асфальте (сказал бы «спасибо», что здесь хотя бы есть асфальт!), и грозился развернуться на каждом повороте. А я прижимала к себе сумку с документами из опеки, как величайшее сокровище, и молчала. Не было сил успокаивать водителя, потому что у самой сердце заходилось от волнения, когда вспоминалось, куда и зачем я еду. Четыре года назад (или уже пять?) были те же чувства, но тогда я ещё не знала, чего мне ожидать от нового члена семьи, а теперь… о да, теперь я знаю! За очередным поворотом показалась деревня. По какой-то причине областной дом-интернат для детей восьмого вида располагался в глухом местечке под названием Пыляки. Может, чтобы «ограниченные» не мелькали перед глазами благополучных городских граждан? Когда мне сказали, что в интернате есть корейские дети, я поехала, не раздумывая. Восьмой вид - понятие относительное, диагнозы меня не пугали. А шестьдесят километров - всё-таки это не триста, за день обернуться можно. У меня и были всего сутки, пока Аня уехала выступать со своей танцевальной группой, и за ней было кому присмотреть. - Сколько вас ждать? – недовольно буркнул водитель, останавливаясь перед грязно-серым двухэтажным зданием. - Понятия не имею, - ответила я, вылезая из машины и оглядывая окрестности. Ничего, кроме уныния, фасад здания не вызывал. Несколько чахлых кустарников росло рядом со ступеньками входа, у поржавевшего забора желтели мелкие тюльпаны. «Ну, вперед», - приказала я себе и на дрожащих ногах отправилась в здание. Спустя пятнадцать минут я была практически вылизана с ног до головы директором интерната, которая, судя по всему, просто мечтала сплавить национальных детей куда угодно и кому угодно, лишь бы не возиться. Откуда это предвзятое отношение? Не дети устроили тот ужас, после которого обе пострадавшие страны – и Россия, и Южная Корея – долго не могли оправиться. Не дети виноваты, что уже тридцать лет всё чаще в русских школах встречаются азиатские лица ребят из семей, бежавших в Россию после уничтожения большей части Южной Кореи ядерным ударом северных «собратьев». Да и не разберет никто – это дети южных корейцев, союзников, или северных, противников, тех, что попали в плен и осели на чужбине? Для директрисы, видимо, разницы не было. - Ребята у нас все хорошие, смирные, неконфликтные… («На транквилизаторах, то бишь», - додумала я, но вслух произносить не стала.) Проблем у вас с ребенком не будет. Вы усыновлять хотите или под опеку сперва? – лебезила директор. - Усыновлять, - ответила я. – Время экономлю. - Верно-верно! Правильно! – поддакнула она. – Куча лишних документов, нервов, а ребенку и приятнее, если его усыновят. Знаете, они ведь прямо меняются, когда усыновленные-то, сразу половина диагнозов снимается, и вообще… Вы на медкарту-то не смотрите, там понапишут! – она махнула рукой. – Вы на деточек посмотрите, какие славные они у нас!.. Она подвела меня к стеклянной перегородке комнаты для игр. Это нововведение устроили совсем недавно в каждом спец. учреждении, чтобы не травмировать детскую психику при знакомстве с потенциальными родителями. Претендент на ребенка наблюдал за ним через стекло, которое с обратной стороны было зеркалом, и мог принять решение, не вызывая в малыше ложных надежд. Я увидела большую светлую комнату – даже странно было, как в неуютном и некрасивом здании может быть такое позитивное помещение – и десяток мальчиков разных возрастов. Кто-то дубасил машинкой об пол, кто-то смотрел мультик про свинку Пеппу. Даунята, детки с ФАС и прочими отклонениями – стандартный набор отказников. Я привыкла к таким детям, помогая в юности волонтерам в доме ребенка в соседнем городке. Корейских детей среди присутствующих было трое или четверо. Скользнула взглядом по каждому и тут заметила в углу за комодом еще одного мальчишку, подростка, съежившегося и раскачивающегося туда-сюда, обняв коленки. Я не могла рассмотреть его лицо, на которое падали темно-русые криво подстриженные волосы, но его движения самоукачивания просто разрывали сердце на куски. - Что это за ребенок? – спросила я, указывая на него. - Имеете в виду того, самого старшего? – удивилась директриса. – Я думала, вам нужен малыш. «Я тоже так думала», - не стала произносить вслух я, вглядываясь в спину мальчишки. - Ким Тэхён, - пожала плечами директор. – Кореец, родители погибли, родных нет. Он сам неречевой, да и по-русски не понимает ничего, неконтактный. Аутизм, в глаза не смотрит, боится всего нового. Припадки бывают, - приглушила она голос. – Приходится успокоительное колоть, иначе никак не унять, задыхается, когда нервничает. Тяжелый мальчик. У нас уже пять лет живет. Когда его привезли, говорят, получше был, может, и есть шанс, что поправится здоровье, но… - она развела руками, - ничего не гарантирую. Вы инъекции делать умеете? - Зачем? – не поняла я. - Успокоительное. Я ж говорю, он припадочный. Без уколов никак не по… - Можно к нему подойти? – перебила я её. - Вы точно решили? – засомневалась директор, еще раз оглядывая меня, словно оценивая, справлюсь ли я с тяжелым ребенком. - Да, - чем дольше я смотрела на мальчика, тем больше внутри нарастала уверенность и проходила нервная дрожь. – Я хочу с ним познакомиться. - Ну, дело ваше, - всё еще с сомнением произнесла женщина, открывая дверь в комнату. Я зашла следом. Дети, казалось, не обратили внимания на наше появление, занимаясь своими нехитрыми делами. И только Тэхён, услышав шаги, замер на мгновение и продолжил раскачиваться с удвоенной силой, словно пытаясь защититься от неизвестных посетителей. В нашу сторону он тоже не посмотрел, но напряженная спина выдавала его осведомленность о приближении гостей. - Вот, видите, даже не реагирует, - указала на него директриса, особо не заботясь о том, чтобы остаться неуслышанной. Как же, не реагирует. Слепая она, что ли? Я обошла её, села на пол перед мальчиком и наконец увидела его лицо сквозь спутанную засаленную челку. О, Небо. Каким же он был красивым... Черты его лица нельзя было назвать правильными или благородными, как у Чонгука, но глаза, глубокие, трагичные глаза с длинными пушистыми ресницами притягивали и завораживали. Нервно сжатые губы, острый подбородок, по-детски округлые мягкие скулы… Только спустя несколько секунд я поняла, что раскачивание прекратилось, и Тэхён смотрит на меня. Глаза в глаза. Смотрит совершенно осознанно, испуганно, тревожно, с надеждой и страхом одновременно. Неконтактный? Аутист? А не выкинуть бы вам ваши медкарты в помойку? Неконтактные не умоляют взглядом. Аутисты не тянутся всем телом к незнакомому человеку только потому, что видят в нём шанс избавиться от своих кошмаров. - Пойдешь ко мне жить? – шепотом спросила я и коснулась его волос рукой, убирая их со лба. Его губы задрожали, лицо скривилось. И сразу после первых всхлипов, после которых начались сплошные рыдания, я услышала: - Угу… И судорожный кивок, вновь скрывший за челкой уже залитое слезами лицо… Рыдал он и в кабинете изумленного директора, держа меня за руку обеими ладонями, словно боясь, что я исчезну. Рыдал в комнате, пока воспитатель собирала его небогатые пожитки. Рыдал в машине всю дорогу, пугая притихшего водителя, который уже и не вспоминал про ямы в асфальте, видимо, мечтая поскорее высадить проблемных пассажиров. Рыдал дома, не отходя от меня ни на шаг. Лишь к вечеру, всхлипывая, уснул на диване рядом со мной, и я смогла переодеться с дороги и принять душ, прислушиваясь каждую минуту, не возобновятся ли рыдания. Рыдал он и утром, сразу после пробуждения, как только увидел меня рядом. Рыдал, когда приехала домой Аня, рыдал, когда позвонил Чонгук. Рыдал еще двое суток с утра до вечера. И только когда он окончательно уверился, что остается жить у нас навсегда, что мы не вернём его обратно в детдомовский унылый мир, я смогла уговорить его успокоиться и нормально поесть. Тэхён, обессиленный и измотанный, заснул прямо после обеда. А меня наконец накрыло теплой волной счастья за вырванного из системы замечательного мальчишку. И за себя. Наконец-то у меня был сын.