Если только ты не пройдешь мимо

Я очнулась в больнице. Да, это определенно была больничная палата, большая, светлая от лучей солнца, бьющего в огромные окна. «Реанимация?» - всплыло в пустой голове, пульсирующей болью. Я была обнажена и накрыта простынёй. Кроме меня, в палате не было никого. Несколько минут я разглядывала предметы вокруг, пытаясь фокусировать взгляд, чтобы не видеть мельтешащих мушек перед глазами. Палата плыла, заставляя терять ориентацию в пространстве. Я чувствовала себя на огромном раскачивающемся корабле, который то нырял носом вниз, то поднимался на волне… Второй раз я очнулась, когда за окном было уже темно. В палате кто-то был, кажется, санитарная сестра. Я шевельнула рукой, подавая знак, что я не труп, и санитарка быстро подошла ко мне, вглядываясь в лицо. - Очнулась? – она была довольно пожилой, за-пенсионного возраста. Я сглотнула слюну и моргнула, не в силах ответить. В голове по-прежнему было пусто, и вообще в целом мне было как-то на всё наплевать. Такое состояние бывает после наркоза, и где-то на задворках сознания промелькнула мысль, что меня прооперировали. Но я никак не могла вспомнить, из-за чего именно легла в больницу. - Простите… - наконец смогла прошептать я. – А почему я здесь? - ДТП, миленькая. Машина тебя сбила. - Машина? – я пыталась найти в своей памяти какое-нибудь происшествие с машиной, но тщетно, соображение ещё не включилось в полном объеме. - Тебе сделали операцию на руке, сустав сломан. Поставили спицы, потом вытащат, через месяц, может. Сильно ударилась ты. Верхняя одежда, слава Богу, помогла не получить более серьезных травм, но сотрясение наверняка есть. Голова болит? - Болит… - я вдруг поняла, что голова и впрямь болит дико. – И тошнит. - Ну вот, оно самое и есть. Лежи, придётся полежать немного ещё тут. Я с тобой пока буду, вечерняя смена моя. А утром в общую палату поедем. Я сглотнула комок в горле, отрешённо подумав, что санитарка мне нравится, и через минуту снова уснула. Утром меня разбудили чьи-то голоса. Я открыла глаза и увидела стоящих надо мной двух мужиков в белых халатах и вчерашнюю санитарку. - Если очнулась, соображает, то перевозите в третью в неврологию, с рукой мы всё, что могли, сделали. Пусть полежит недельку, а там домой выпишется. У неё трещин нет, шея цела. - Хорошо, Кирилл Григорьевич, - кивнула санитарка и посмотрела на меня. – Вот она проснулась как раз. - Вижу, - врач наклонился ко мне, всматриваясь в глаза. – Как самочувствие? - Вроде жива, - прохрипела я: голос с утра не слушался. – Вы можете позвонить моему отцу? - Полиция связалась с вашими родными, - ответил врач. – Голова кружится? - Не очень. Вчера кружилась сильно. - Болит? - Болит. И подташнивает. - Сейчас перевезем вас в палату. Вам надо отлежаться. Гипс снимем через месяц, поаккуратнее с ним, не мочить, не стаскивать. Только сейчас я заметила на руке белую гипсовую лангетку, которая лежала у меня на животе, скрывая под собой левую руку. - А где меня сбила машина? - Что? – врач, кажется, не понял вопрос. - Я не помню, чтобы меня сбивала машина. Вчера мне сказали… Но такого не было… Я вглядывалась в лица двух мужчин и санитарки, которые теперь смотрели чуть обеспокоенно. - Какое сегодня число, помните? – спросил второй врач. Я покопалась в голове. Если последним событием в моей памяти был зачет по литературе, а сдаём мы его обычно в конце года, то… - Наверно, 29 декабря. - Почему вы так считаете? – приподнял брови Кирилл Григорьевич. - У нас был зачет по литературе… Наша группа недавно сдавала. - Какой зачет? – тут врач уже нахмурился. - В институте. По литературе, - повторила я, чуть раздражаясь. Что они глядят на меня, как на ребенка? Я же не тупая. - То есть, вы сейчас учитесь в институте? – уточнил второй мужчина заинтересованно. - Четвертый курс. ВГУ. - ВГУ уже пять лет, как расформирован, - огорошил меня Кирилл Григорьевич. - Я в нём учусь, как он может быть расформирован? – сонливость постепенно уходила, сознание прояснялось. - По-вашему, вы в свои тридцать два года всё ещё учитесь в институте? Что? - Мне двадцать два. Если не верите паспорту, так спросите моего отца, - я хмуро смотрела на странных врачей. - Как раз в паспорте вашем и написано про тридцать два. - Вы ошиблись! – меня начала злить эта ситуация. Я, голая, больная и беззащитная, лежу в реанимации, а мне доказывают, что я на десять лет старше и мой институт канул в лету. - Светлана Николаевна, сходите к старшей сестре, пожалуйста, возьмите вещи больной. Паспорт в частности. Принесите сюда. И мобильный, - спокойно распорядился Кирилл Григорьевич, с интересом глядя на меня. Санитарка ушла, оставив меня с мужчинами. - В каком году вы были на четвертом курсе, напомните, пожалуйста, - это уже фраза, обращенная ко мне. - Я не была, я и сейчас там. - Хорошо, тогда какой год у нас на дворе? – врач устало закатил глаза. Я сказала. Мужчины переглянулись. - Боюсь, что вы немного ошиблись с цифрой. На один десяток лет. Я смотрела на них, не понимая, кому нужен этот глупый розыгрыш. - Потеря памяти, - тут же записал к себе в журнал Кирилл Григорьевич. – Причем серьёзная. Вычеркнуть из жизни десять лет… - О чем вы вообще?! - возмутилась я. – Я забыла только машину, или что там со мной произошло… Я помню свою жизнь! - Девушка… как вас… ага, Ирина… - Рина, - перебила я его. - Пусть так. Послушайте, Рина. Человек, который потерял память, как он себя чувствует, а? – доктор заговорил со мной, как с младенцем. – Помнит, что потерял память? Или нет? Подумайте-ка. - Я не знаю, - беспомощно помотала я головой. Я не хотела ему верить. Я бы скорее поверила в то, что нас сейчас снимает скрытая камера, чем в собственную потерю памяти. Вернулась санитарка, протянула мой паспорт (мой? обложка другая) Кириллу Григорьевичу. Он открыл, полистал. - Держите, Рина. Вот ваш год рождения. Вычитаем его из нынешнего года и получаем 32. А вот графа «дети», - он перелистнул несколько страниц вперед. – Поздравляю вас, вы многодетная мать. Пятеро. Я держала паспорт в правой руке и не верила своим глазам. Это действительно был мой паспорт, полученный два года назад, когда мне исполнилось двадцать. Но в графе прописки стоял штамп с новым адресом. В графе «дети» был целый список незнакомых мне корейских имен. Я зажмурилась, надеясь, что наваждение спадет, но всё оставалось по-прежнему. Санитарка сочувственно наклонилась ко мне. - Старшая сестра сказала, что в твоем телефоне нет номера, записанного как «папа» или «отец». - Аппа! Он записан по-корейски! – я взяла из её рук мобильный и непонимающе остановилась: телефон был не мой. - У меня другой. - Десять лет назад был другой, да, - кивнул Кирилл Григорьевич. – А этот лежал рядом с вами на дороге, когда вас нашли. И сумочка с паспортом и кошельком. И крышки для консервирования, в магазинном пакете, если вам это о чем-то говорит. - Мне это ни о чём не говорит, - прошептала я. На глазах выступили слезы. Я зашла в контакты, пролистала. Имена большей частью были мне незнакомы. Встретились среди них корейские из списка в моём паспорте. Я листала вниз, пытаясь ухватиться хоть за что-то, и вдруг… Мигутина Вера. Мигутиным был Пашка, который за ней ухаживал уже год. А Вера всегда была Казакова. Не очень соображая, что я делаю, я нажала на кнопку вызова. Ответили быстро знакомым высоким голосом. - Алло, Рин, ты? - Вера… - просипела я от накатившего всхлипа. - Что случилось? Рин, ты в порядке? - Вера, когда вы с Пашей поженились? – прошептала я. - Что? Ты болеешь, что ли? Плохо слышно. Когда поженились? - Да, - тверже сказала я, приказывая себе принять реальность, если сейчас услышу то, чего слышать мне не хотелось. - Так, дай вспомнить… Так после института сразу. Девять лет прошло? Да, девять. Ты же была у нас на свадьбе! Мы там еще тебе сватали Сережку, а он… Я положила трубку и разрыдалась.