Если только ты не пройдешь мимо

Я держала в руках небольшое зеркальце, одолженное мне соседкой по палате, и разглядывала своё лицо. Это была я и не я одновременно. Я-в-зеркале была старше, тоньше и уставше. Круги под глазами. Морщинки у нижнего края век. Волосы не такие густые, хотя длиннее обычного. Я смотрела на себя и заново знакомилась. Я не знала женщину в зеркале. Но это была я. Уже двое суток я лежала в общей палате под присмотром того второго врача, посетившего меня в реанимации. Его звали Вадим Сергеевич, и он оказался, в общем-то, неплохим человеком. Говорил со мной не как с идиоткой (в отличие от своего коллеги из реанимации), рассказывал про изменения в городе и стране за последние десять лет в надежде, что моя память отзовется на какой-нибудь факт. Это было тщетно, но он не унывал. «Иногда месяцы проходят до возвращения воспоминаний», - говорил он, пытаясь утешить. Пару раз заходила санитарка из реанимации, Светлана Николаевна, проведать. Посетителей ко мне не пускали, «для вашей и их пользы», как объяснил Вадим Сергеевич. Он считал, что когда я внезапно увижу всех своих детей, то нанесу им травму, если не узнаю. Как выяснилось, детей я воспитывала в одиночку, мужа у меня не имелось. Я очень хотела знать, как я докатилась до такой жизни, и еще раз, стиснув зубы, чтобы не расплакаться, набрала Веру – единственное свидетельство того, что я – это я. Вера ахнула, когда услышала диагноз, попросила дать трубку лечащему врачу, о чем-то поговорила с ним и вечером, сразу, как начались приёмные часы, прибежала навестить меня. - Риночка, ну как же так… - Вера сидела рядом со мной на кровати, участливо прижимая руку к губам. – Совсем-совсем ничего не помнишь? Я смотрела на взрослую женщину передо мной, и мне отчаянно хотелось перейти с ней на «вы», но я заставляла себя помнить, что это та же Вера, с которой я неделю назад (по моим меркам) сдавала зачет в институте. - Расскажи мне, почему у меня столько детей и нет мужа, - попросила я. - Ой, Рин, так ведь я сама немного знаю. Почему ты их взяла… Мы же недавно об этом говорили в кафе, помнишь? Ой, прости… Просто мы же с тобой теперь редко видимся. Ты вся в семье, в заботах, а у нас пока детей нет, мы не торопимся, и вот… - Постой, постой, - осознала я. – «Взяла»… Так это неродные дети? - Нет, конечно! – всплеснула руками она. – У тебя семеро приёмных. И ещё Чонгук. Он уже вырос, сейчас в армии. - Постой!! Как семеро?! Пятеро же! – в шоке уставилась я на неё. - Пятерых ты усыновила, как я понимаю. А ещё двое – под опекой, они уже скоро станут совершеннолетними. - У меня… семеро… детей… - я в прострации откинулась на подушку. - Риночка, ну не переживай ты так. Они тебя все любят, я видела, как вы общаетесь между собой. Особенно мальчик один всё к тебе жался постоянно, когда вы в зоопарк к нам ходили… Со слоником-то. Как его? ТэТэ, кажется? Самый младший из ребят, лет пятнадцать на вид. - Подожди… Что значит "пятнадцать-самый-младший-из-ребят"? - Ну, у тебя одна девочка, Аня, ей вроде тринадцать уже. Остальные – мальчики-подростки. Все старше пятнадцати. Понимаю, наверно, ты сейчас испытываешь шок. Но если честно, я была в таком же шоке, когда об этом узнала. - То есть, я их старше всего на несколько лет? – осознала я в ужасе. - Почему на несколько? Тебе ж тридцать два, а им... - Точно, я забываю всё время. Такое впечатление, что я приехала погостить в будущее, - пожаловалась я. – Но я хочу прожить свои десять лет самостоятельно, а не доживать непонятную жизнь за чужую себя! - Тебе просто нужно вспомнить, - сочувственно вздохнула Вера. – Ты бы повидалась с ними. Вдруг память вернётся. - Но я… Я не хочу. Я не хочу столько детей, не хочу, чтобы ко мне возвращалась такая память! – глаза намокли, в горле свернулся привычный за последние пару дней комок. В дверь постучали, и в палату вошла крашеная блондинка лет тридцати. - Здравствуйте! Ирина Валерьевна, помните меня? Я Наталья, из отдела опеки. - Я никого не помню. Вы не исключение, - шмыгнула я носом и вытерла слёзы: не хватало ещё перед незнакомыми людьми плакать. - Ну ладно, - миролюбиво согласилась она. – Представлю, что мы с вами видимся впервые. У меня к вам вопрос насчет ваших детей. Я насупилась и молчала. Наталью это не смутило. - Видите ли, так как вы сейчас в больнице, а дети одни дома, совершеннолетних рядом с ними нет, а попасть снова в центр реабилитации было бы для них моральной травмой, может быть, вы предложите какую-нибудь кандидатуру для того, чтобы с ними кто-то пожил, пока вас нет? - Мой папа, - не задумываясь, ответила я. – Найдите номер моего отца. У меня в телефоне его нет почему-то. Наталья помедлила, но всё же сказала: - Мне говорили, что ваш отец уже умер. Простите. - Он умер, Рин, - тихо подтвердила Вера. – Пять лет назад. Я боялась, что мне это скажут. Ужасно боялась, с того самого момента, когда пролистала в списке контактов имена на букву А и не нашла аппу. По щекам побежали слезы. - У меня больше никого нет, - прошептала я сквозь перехватившее горло. - У вас есть дети… - Да не нужны мне ваши дети! – закричала я, не в силах сдерживать эмоции. – Они ведь даже не мои! - Ирина, пожалуйста… Не волнуйтесь так. Воспоминания обязательно вернутся, - уговаривала Наталья, но я только указала ей на дверь: - Уходите. Я не хочу вас видеть. - Хорошо, - кивнула женщина. – Решим этот вопрос сами. Мой телефон у вас есть. Позвоните, пожалуйста, если что-то вспомните и захотите забрать детей обратно из центра. Я промолчала, всхлипывая. Все мои мысли были только об отце. Самом мудром, самом любящем. Все эти годы после маминой смерти он был мне ближайшим человеком на Земле. А я даже не смогла попрощаться с ним, разделенная пропастью из потерянных лет… Вера ушла вскоре после Натальи. Она никогда не умела долго терпеть чьи-то слезы. Уходя, она сочувственно посмотрела на меня, и я поняла, что вряд ли она меня ещё раз навестит в больнице. Впрочем, я не собиралась здесь задерживаться. Голова уже болела не так сильно, тошнота прошла. Если бы я могла попасть на свою старую квартиру, то ещё утром ушла бы и спряталась от всех вопросов и проблем в уютной спальне, где можно тихо плакать, вспоминая счастливую и беззаботную жизнь нашей маленькой с папой семьи. Через час в палату вернулась моя соседка, молодая девушка Марина. - Мой муж – странный человек, - посетовала она. – Почему надо уходить обязательно за пятнадцать минут до окончания времени посещения? Он, видите ли, волнуется, чтобы меня не заругали, если я задержусь. Пятнадцать минут! Да за это время можно не только подняться с первого этажа на второй, но и мир спасти! Я из вежливости улыбнулась, хотя улыбаться мне не хотелось. И в этот момент дверь в палату снова распахнулась. На пороге стоял мальчик с зелеными волосами. Точнее, с мятными. В любом случае, таких волос я ещё не видела. Пока я рассматривала его, он окинул взглядом палату и остановился, увидев меня. Зрачки его расширились в один момент, он подскочил к моей кровати и схватил за здоровую руку, которую я, впрочем, тут же вырвала. - Нуна, ты охренела? – заорал он. - Что? – я в ужасе смотрела на неадекватного подростка. - Память она потеряла! Подумаешь! Ну, потеряла, так и что?! Почему ты нас возвращаешь в приют?! Ты о ТэТэ подумала? А о Чимине? А об Ане? Обо всех подумала? Мы тебе, что, мусор, чтобы нас выкидывать ни улицу?! – возмущенно кричал он, сверля меня злыми глазами-щелками. - Я… Я тебя не знаю… - залепетала я беспомощно, но разум настойчиво говорил, что это, по всей видимости, один из моих «детей». - Да плевать мне на себя! Знаешь – не знаешь, плевать! К нам сейчас пришла эта мымра из опеки и сказала собирать вещи! Ты с ума сошла? - Юнги, заткнись, - остановил его жесткий девичий голос. Я посмотрела на порог. Невысокая девочка, тоже азиатка, вошла в палату. В коридоре раздался топот, и следом ввалились еще пятеро мальчишек. Они тяжело дышали, а увидев меня, замерли на месте. - Мам, - прошептал жалобно один из них, большеглазый и худой. - Она тебя не помнит, - буркнул зеленоволосый Юнги. - Она меня помнит, - увереннее произнес большеглазик, робко подходя к кровати. – Ты ведь помнишь меня? - Мам, у тебя что-то болит? Рука? Голова? – ближе подошёл ещё один мальчик, темненький, похожий на кота всеми чертами лица. – Мы за тебя очень-очень переживали. Нам из полиции позвонили вечером, когда ты в магазин ушла. А потом тебе сделали операцию. А потом нас не пускали, но мы всё равно хотели прийти, но нам сказали, что ты нас не вспомнишь, но ты же вспомнишь, да? Я смотрела на визитеров в немом ужасе. ЭТО – мои дети? Вот эти вот, выше меня, амбалы - мои дети? Нет, нет… Я не хочу… Не надо… Пожалуйста… - Ты её пугаешь, отойди, - почти спокойно произнесла девочка. Аня, кажется?.. Брюнет, жалобно глянув, отступил, но большеглазик продолжал своими трагичными глазищами молча смотреть на меня, стоя рядом. Я сглотнула комок в горле и решила, что нужно что-то сказать. - Я не помню вас… - просипела я, опуская взгляд, не в силах видеть эти умоляющие лица. Большеглазик всхлипнул, сел на кровать мне в ноги, подтянул коленки к подбородку, прижался к стене и заплакал, не отрывая от меня глаз. Я тоже готова была заплакать от несправедливости. Семь человек стояли передо мной и навязывались мне в дети. Ещё и орали на меня, выясняя, почему я отказываюсь о них заботиться. Ещё и плакали передо мной, давя на нервы и разрывая сердце. - Мне кажется, нам надо всем успокоиться, - сказал высокий темноволосый подросток лет семнадцати. – Мы можем хоть урыдаться, но проблема от этого не решится. - Что ты предлагаешь? – процедил Юнги сквозь зубы. - Нам нужно разобраться, что делать дальше. Нуна нас не помнит. Если не помнит, то и не понимает, почему мы должны жить с ней. Теперь заплакал ещё и темненький подросток, похожий на кота. И ещё один, с вытянутым лицом и каштановыми крашеными волосами. Мои губы задрожали, глаза намокли. Всё-таки я понимала, что в данной ситуации потерпевшая не только я. - Так что, ты предлагаешь всем разойтись по детским домам – и всё?! Конец истории?! Тэхёна – в Пыляки, нас с Чимином в N-ск, вас с Хосоком тоже… Джина и Аню - фиг знает куда!.. - Юнги, ты можешь просто заткнуться? – снова жесткое от Ани. – Два раза вдохни и выдохни. У тебя опять сдвиг по фазе. Юнги заскрежетал зубами и сжал кулаки, но почему-то послушался. Сидящий у меня в ногах мальчик начал раскачиваться вперед-назад, поскуливая. К нему подошел брюнет-кот, размазывая по лицу собственные слезы, и сел рядом, обнимая. На меня он не смотрел. Серьезная девочка пытливо вгляделась в моё лицо. - Допустим, ты нас не помнишь. Но мы покажем тебе фотографии и видео, где мы вместе. Это может тебе помочь. И даже если ты не вспомнишь, ты же можешь просто снова привыкнуть к нам. Только… - тут она опустила голову. – Только если ты отдашь нас обратно в детский дом… - она глянула из-под челки, сурово и неумолимо. – Я тебя буду всю оставшуюся жизнь ненавидеть. И перестану за тебя молиться как за маму. И про твой день рождения… забуду… и вообще… - тут по её щекам побежали слезы, и она замолчала, давясь рыданиями. Юнги подошёл к ней и прижал к себе, позволяя уткнуться в плечо. Мне он ничего не сказал, молча укоряющее глядя в глаза. - Рин, не мучай ребят. Иди домой, – сказала вдруг из своего угла Марина. Кажется, она тоже плакала. Я закрыла лицо руками, пытаясь сосредоточиться. Другого выхода просто не было. Если бы я выгнала этих детей, я бы предала саму себя, ту, которую я не знала. Предала бы детей, которые мокрыми глазами смотрели на меня и молчали. Предала бы своего отца, который полжизни заботился о чужом ребенке, ни разу не показав, что ему тяжело… Мысль об отце вдруг вдохнула в меня силы. Я не знала, почему я взяла семерых детей, но теперь поняла, почему взяла. Это была оплата долга перед ним. Я должна принести себя в жертву. Это единственный вариант. Даже если я ничего не вспомню, я буду жить и заботиться об этих детях. В память о своем отце. С этим решением я подняла глаза и сказала: - Хорошо. Пойдёмте домой. Всё будет, как раньше. Пусть я этого и не помню.