Чужое небо

«Он просит, чтобы ту, которая любила и страдала из-за него, вы взяли бы тоже…» М. Булгаков «Мастер и Маргарита»

На грани восприятия я вижу тень напротив. Ты отнимаешь мои силы! Отвечай, кто ты?! Но тишина в ответ и взгляд как будто сквозь меня. Я знаю, кто отбросил эту тень. Она моя.

      Баки чувствовал, как его пальцы сжимаются, почти целиком замыкаясь в кольцо, на чем-то теплом, мягком и хрупком. Он видел все со стороны, как невольный свидетель, с той лишь разницей, что свидетелей обычно устраняли. Ему такое благословение не полагалось свыше, поэтому он смотрел, бессильный что-либо изменить, неспособный закрыть глаза и не видеть. Потому что это был он, его пальцы сжимались до заветного хруста на чужой шее, а от самого себя не сбежать. Того, что было, не изменить. «Никто не изменит того, что они не доехали до аэропорта». «Он убил мою маму». «Он убил…» «Цель миссии: устранить и изъять. Без свидетелей». «Очень хорошо, Солдат». «Стивен Грант Роджерс. Агент восьмого уровня. Цель миссии: устранить». «Николас Джозеф Фьюри. Агент десятого уровня. Цель: устранить». «Статус: устранена». «Отчет о миссии: завершена успешно». «Отлично сработано, агент!» Баки хотелось кричать, орать на разрыв легких, чтобы они заткнулись, чтобы перестали диктовать ему приказы и хвалить его за то, за что никакими канонами хвалить не полагалось. Но он молчал, из его горла не рвалось ни звука, губы оставались неподвижны, как и его застывшее без малейшего движения отражение в неком подобии зеркала — призрачном барьере мрачных лабиринтов его подсознания. Баки смотрел и в отражении видел… его, и значило это лишь то, что он остался визави со своим ночным кошмаром. Патлатые волосы, растрепанными прядями обвисшие вдоль затянутого в маску лица, подернутый мутной поволокой взгляд — воплощенная машина для убийства, без имени и звания, без намека на личность, скрупулезно стертую, скрытую и тщательно скрываемую ото всех, кому не повезло увидеть его хотя бы раз. В отражении напротив — взращенное ГИДРой существо, темный близнец Баки Барнса, которого всякий раз пробуждал к жизни определенный порядок слов. Совсем как заклятье в ритуале о вызове нечисти из потустороннего мира, в который Баки не верил. В отражении напротив — оборотень, в которых Баки не верил тоже, но… как иначе все это назвать? Ведь это его собственное отражение, его черты лица, его глаза, его руки по локоть в крови. Даже память обо всех жестоких убийствах — его. Чужой всегда оставалась лишь воля, но этот факт ничего не менял, потому что у него с темным близнецом тело было общее, единовременно в равной степени принадлежащее обоим. Солдат в отражении смотрел волком, готовый напасть и перегрызть глотку, и Баки думалось, что именно вот так он смотрел на Стива на мосту. Мысль в мгновение ока обернулась реальностью, и вот они — Баки и Солдат — оба остервенело дерутся в рукопашную с Капитаном Америка, и армейский нож орудием смерти вертится в воздухе, падая в его, Солдата, ладонь. И щит со скрежетом вбивается в уязвимое место на стыке пластин бионической руки. Механизированный ум Солдата мгновенно относит ущерб к несущественному, в то время как Баки, наблюдающий бой словно бы со стороны, сожалеет, что удар не пришелся чуть выше, по самому уязвимому месту, о котором, к сожалению, с подачи Солдата никто знать не мог. Солдат смотрел с ненавистью, у него едва заметно играли желваки и дрожали сведенные напряжением челюсти, и Баки знал этот взгляд: так он смотрел на Стива на геликарриере. И они снова дрались насмерть, валяясь в тесной сцепке по неровной, скользкой обшивке, и Баки отчаянно хотел, но не мог подсказать Стиву, какой захват стал бы наиболее эффективным. А Солдат, словно бешеный пес, или, скорее, раненый волк, бил вслепую, невдумчиво, иррационально, напрасно расходуя силы: бил в лицо бионическим кулаком, снова и снова, методично, лишь бы максимально исказить черты, лишь бы изуродовать так, чтобы цель перестала казаться такой мучительно знакомой, лишь бы ничто не мешало завершить миссию. Солдат смотрел со страхом, почти с ужасом, и этот взгляд Баки тоже был знаком: так он смотрел на Стива, лежащего без сознания на мокром песке… Баки снова посажен в кресло. Чеканный код въедается в его мозг, как какой-нибудь паразит, прогрызает себе ходы изнутри, щедро подкармливаемый запредельными уровнями боли. «Николас Джозеф Фьюри. Агент десятого уровня. Цель: устранить». Солдату не больно, Солдату не страшно, у него нет ни вопросов, ни сомнений. У него есть задание и всё необходимое для его успешного выполнения: набор отточенных смертельных знаний. Механическим движением Солдат запускает мину под днище бронированного автомобиля — и тот кувыркается по шоссе, словно игрушечный. Цели в итоге удается уйти живой, и в следующий раз они встречаются в неудачное время, но для Солдата это уже беспрецедентный второй дубль, поэтому выбирать не приходится. У Солдата светлый цвет глаз и бледная кожа, они могут бликовать в косых лучах заката, контрастировать с наступающими сумерками — стратегически важное для снайпера обстоятельство, которое следовало учитывать в условиях предстоящей миссии. Поэтому Солдат надел маску и обмазал кожу вокруг глаз углем — идеальная маскировка, стопроцентное обезличивание. Солдат выбрал место — приклад винтовки знакомой тяжестью лег на плечо, а после он долго всматривался напряженным взглядом в прицел, терпеливо выжидая удачного момента. Сердце стрелка изнутри вело отсчет, билось ровно, в такт с дыханием. Палец на курке не дрожал, а выстрелы, даже с учетом всех помех, вышли ювелирно точными. Цель устранена, миссия завершена успешно. Бионической рукой Солдат на лету останавливает дискообразный снаряд и, совсем как бумеранг, метким броском точно в живот, возвращает его тому, кто его запустил. Миссия завершена успешно, Солдат исправил свою досадную оплошность, но его за это не похвалили. Его снова усадили в кресло, где сковали по рукам и ногам, и, кажется даже, вовсе не механически. Что-то помимо тяжелых фиксаторов сдерживало его, ослабляло, дестабилизировало окружающую его действительность, ломая пространство на отдельные фрагменты, как картинку в огромном калейдоскопе. Что-то было у него внутри, выжигало вены, погружало в сон, но отключиться полностью не получалось, только застрять где-то между, где четкими оставались лишь тени на грани восприятия и звуки, а все остальное расплывалось, не попадая в фокус. От звуков чужой требовательной речи голова раскалывалась на части, мутило, к горлу знакомо подступала тошнота, но состояние «между» сдерживало ее также надежно, как ограничивало в движениях. Малейшая активность стоила таких неимоверных усилий, словно металлическими у него были не только рука и ребра, а весь скелет и заодно с ним мышечный каркас. С трудом пересилив себя, Баки единожды перекатил голову по подголовнику. Расплывающаяся дрожащая картинка цветных пятен неожиданно обрела резкость: Баки увидел людей и моментально четко выделил их среди остальных. Он понял, кто они даже раньше, чем вспомнил, где находился и прочел аббревиатуру из трех букв с нашивок на рукавах их формы. Прочел и протестующе замычал, но, к собственному ужасу, осознал, что рот знакомо забит капой. Его лишили возможности говорить, двигаться, связно мыслить. Прояснившееся ненадолго зрение снова подвело, а шаткое сознание то и дело швыряло его в вязкую темноту, из которой видеть и понимать происходящее решительно не представлялось возможным. Баки казалось, он кричал, брыкался, пытаясь вырваться, остервенело дергал оковы, расшатанные, податливые, ходуном ходящие вокруг его левой руки. Ему казалось, он даже пытался что-то говорить, добившись в итоге лишь того, что появившийся в зоне видимости темнокожий медик отточенным движением вогнал шприц ему прямо в шею. В ничтожно короткое мгновение между резкой вспышкой сознания, подстегнутого страхом, и кромешным мраком Баки успел лишь одно — почувствовать себя преданным. В очередной раз. Больше он ничего не видел, чувствовал тоже с трудом — тело немело. Последним исчез слух, но прежде, чем это произошло, Баки услышал достаточно, он услышал именно то, на что его десятилетиями натаскивали, что он уловил бы одинаково чутко в любом состоянии, как улавливал слова-триггеры — чистую русскую речь. — Я пойду с вами. По собственной воле. Если это избавит от проблем людей, у которых они могут из-за меня возникнуть. Прежде чем окончательно сорваться в пропасть кошмаров, за грань сознания, где неизменно поджидала его тень Солдата, Баки из последних сил закричал отрицательное: «Нееет!» — на русском, но из-за капы получился лишь однообразный вой. «Ты один, солдат, отныне и навсегда». Глубоко в подсознании Баки, словно поставленный на повтор, снова и снова гремел тот самый роковой выстрел, раз от раза все громче и громче, вот только, как назло, Баки не глох. Раз от раза ему виделись избитые в кровавое месиво лица: Старка старшего, Стива, бесчисленного множества других жертв Зимнего Солдата. Баки виделись аккуратные пулевые отверстия в головах и ножевые раны на шеях под горлом. Мир представал перед ним сплошь обагренный кровью, полыхающий огненным заревом взрывов и затянутый дымной завесой. И этому кошмару не было конца… В который раз в руку Солдата удобно лег миномет, в который раз по шоссе кувыркался изуродованный броневик, в который раз Солдат обоорачивался, чтобы остановить на лету щит… Когда, пущенный бумерангом, разукрашенный в цвета американского флага, щит ударил человека-на-крыше в живот, Баки пропустил этот удар через себя, ощутил, как в одно мгновение у него из легких вышибло весь воздух, обратив в ничто отчаянный крик. Беспомощно задыхаясь в бесплотных попытках восстановить сбитое дыхание, Барнс распахнул глаза, прогнувшись в спине вслед за невидимой силой, тянущей его из глубин кошмара к поверхности сознания. Раза с пятого что-то получилось, хрипы стихли, а привкус резины и желчи во рту быстро сориентировал Баки в происходящем. Вернее, в уже произошедшем. Видит Бог, подробностей он знать не хотел, хотя какой-то частью сознания понимал, что они неизбежны. Свет был неяркий, но глаза все равно предательски слезились, а закрыть их Баки себе позволить не мог, страшась того, что неизбежно увидит на внутренней стороне собственных век. Его грудь горела на каждый неглубокий вдох, что только лишний раз доказывало постыдный факт того, насколько же долго и громко он орал. Горло саднило на каждую попытку сглотнуть тошнотворную горечь. Все его тело от шеи и кистей, до лодыжек и стоп ломило так, словно его на полной скорости переехал груженый товарный состав, или… или он просто в очередной раз жахнулся с высоты моста над ущельем на мерзлые альпийские скалы. Ощущения, в любом случае, путались своей схожестью, левая половина его тела болела ровно также, как если бы на месте левой руки снова оказалась кровавая культя с торчащим отломком кости. За всем этим калейдоскопом рвущих на части ощущений Баки даже не сразу заметил отсутствие капы, а как только это до него дошло, он глубоко закусил нижнюю губу, с неким подобием облегчения глотая стоны. — Пинки Пай приснилась, сержант? Если бы способность вздрагивать из него не вытравили на уровне инстинкта, Барнс подскочил бы под стать самой трусливой девчонке. Но его реакции долго и упорно подгоняли под машинные, методично отключая в нем самые глубинные защитные механизмы, в числе которых инстинкт самосохранения. Самыми разными способами его отучали удивляться чему бы то ни было, поэтому, в конце концов, на постороннее присутствие Баки отреагировал более чем равнодушно: всего лишь перекатил голову на голос и посмотрел на говорившего мутным взглядом. Не из любопытства, а лишь чтобы убедиться, что память, в данном случае, слуховая, его не подвела, что весьма и весьма вероятно. — Вижу, что нет, — мужчина охотно сам ответил на свой вопрос, продолжая спокойно и как-то даже по-хозяйски расслабленно сидеть на вращающемся офисном стуле у противоположной стены небольшого, похожего на служебное помещения, куда Баки, должно быть, отволокли отлеживаться прямо из кресла на скамье подсудимых. — Поэтому доброго утра желать не стану. Барнсу за опытом прожитых лет не полагалось удивляться, а людей, которые могли его удивить, нашлось бы всего двое среди семи миллиардов, поэтому, глядя на темнокожего человека с черной повязкой на левом глазу — того самого, неугодного ГИДРе агента десятого уровня — Баки лишь вяло моргнул несколько раз, убеждаясь, что это не голограмма на основе его кошмаров и не галлюцинация на почве действия отборнейших химикатов. — Я стрелял в тебя, — наконец, кое-как собрав по закоулкам сознания предательски разбредающиеся мысли, выговорил Баки хриплым, сорванным голосом. — Я… застрелил тебя. Лицо напротив исказилось в трудно читабельной, с учетом давней травмы, гримасе, могущей означать в одинаковой степени как снисходительное «Да, что-то такое припоминаю», так и мстительное «Да, сукин сын, ты в меня стрелял, но я выжил, и теперь пришел твой час расплаты». Так или иначе, Баки с выводами не торопился. — Когда из меня повытаскивали весь свинец, вполне убедительно сообщили, что нашпиговал меня некий русский наемник с засекреченным позывным Зимний Солдат, — выражение лица говорившего превратилось в профессиональный покерфэйс. — Ни о каком Джеймсе Барнсе речи не шло. Осторожно проверив диапазон доступных движений, на удивление, неограниченный, Баки медленно приподнялся на локтях от кушетки, на которой лежал. Окружающее пространство моментально пришло в самопроизвольное движение, что вынудило Барнса насильно сглотнуть подкативший к горлу ком, но быстро стабилизировалось, давая понять, что в помещении их было всего двое. Тревожный звоночек, который вполне мог быть предвестником той самой катастрофы. По позвоночнику Баки пробежал липкий холод дурного предчувствия. — Что я сделал? — сосредоточив усталый взгляд на лице единственного присутствующего, Барнс замер в ожидании. Замер вплоть до того, что вовсе перестал дышать, а сердце в его груди пропустило удар от резкой вспышки-воспоминания того, как темнокожий человек в белом халате вонзил иглу ему в шею и как буквально в тот же момент напору бионики окончательно сдались фиксаторы. — Я так и знал… Баки оказался слишком отвлечен рассматриванием собственных рук, оказавшихся абсолютно чистыми даже под ногтями, чтобы заметить прежнее спокойствие на лице… собеседника? Надзирателя? Еще одной неожиданно выжившей цели Солдата? Еще одного, пришедшего по его душу палача? — Ты довел медиков до седых волос, насколько мне известно, — ровный голос Баки воспринял отрешенно и отреагировал не сразу, продолжая упрямо выискивать следы очередных чудовищных деяний на своих руках. — Заодно с ними присяжных и остальных присутствующих, но на криминал это не тянет. — То есть, я не… — Баки соображал все еще довольно медленно из-за бродивших в крови препаратов. Намеки, даже тысячу раз очевидные, доходили до него плохо, ему нужна была оголенная во всех смыслах прямота, для стопроцентного эффекта, сказанная в лоб. Видимо, уж слишком очевидно это оказалось написано у него на лице, потому что… Фьюри? Вроде бы так звали его внезапно воскресшую цель, не стал дожидаться окончания вопроса. — Все живы и здоровы, сержант, выдохни. И только тогда, восприняв слова как приказ, Баки вновь позволил себе дышать, заторможено сообразив, что истерзанные легкие уже какое-то время отчаянно требовали кислорода. Что ж… Человеку, с которым Барнса не связывало ничего, кроме двух предельно конкретных понятий «киллер-заказ», определенно ни к чему было лгать. Именно так, маловероятно, но все же не исключено, мог поступить Стив, не договаривая правду во спасение, желая уберечь друга от ужасов, содеянных его темным близнецом, в очередной раз вырвавшимся на свободу. Человек, вроде того, который сидел сейчас перед Баки, или, вернее, перед которым Баки сидел, словно изменник Родины в ожидании неминуемого расстрела, явно был не из тех, кого мог озаботить эмоциональный комфорт преступника, тем более, такого, как Барнс. Раньше Баки об этом не думал. Исполняющему приказы ликвидатору не положено было думать ни в каком другом направлении, кроме непосредственного выполнения задания, но теперь все изменилось, и кусочки мозаики сами собой вставали на место в его голове: цель с десятым уровнем допуска, на устранение которой были брошены такие силы, цель, телохранителем которой, пусть исключительно волей обстоятельств, но, тем не менее, стал сам Капитан Америка, погнавшийся в тот вечер за стрелком… Враг ГИДРы, кость в горле Пирса, миссия Солдата — человек, который, вполне вероятно, имел все полномочия и власть решить сейчас его судьбу, отобрав эту привилегию у младшего Старка. И не остановит его ни Черная Пантера, ни Капитан Америка, ни вердикт присяжных. Сам же Баки даже не станет пытаться. Теперь уже нет. Потому что отсутствие кого-либо из знакомых рядом, в общем-то, вполне оправдано, и будь Баки трезв, вспомнил бы быстрее: о том, что Стива он сам попросил уйти, и в кое-то веки тот изменил своему врожденному упрямству, сделав, как было велено. Хорошо, если только по старой дружбе, много хуже и вероятнее, если хваленого капитанского упрямства все-таки хватило но то, чтобы остаться. Тогда он увидел… Увидел достаточно, чтобы понять, сколько раз Баки сознательно упустил шанс не быть превращенным в Солдата. Сколько раз он фактически сам позволил им взрастить из себя убийцу, которого сам же кормил ненавистью и болью, лелеял его, как самого любимого на свете ребенка. У него был шанс сбежать, но заоблачные мечты быть человеком, а не идеальным солдатом обернулись в итоге десятками загубленных жизней. У него был шанс показать себя достаточно сильным и сдохнуть под пытками, но не сломаться. Все эти шансы он упустил, и Стив должен был наконец-то это увидеть, наконец-то понять, сколь ничтожно мало в этом новом веке осталось от Баки Барнса сороковых. Будь Баки трезв, он бы не удивлялся и не ужасался отсутствию знакомых рядом, а понял бы сразу: помнил бы людей в форме, сильно отличающейся от формы американских военнослужащих, помнил бы три буквы аббревиатуры на нашивках. Баки прошиб холодный пот, в виски ударил пульс, и нельзя было понять, то ли это от страха, то ли наркотики так выводились, грозя подступающей ломкой. События вторгались в расшатанное сознание одно за другим, укладывались там медленно и неохотно, формировали цепь причинно-следственных связей, удавкой завивающуюся вокруг его шеи. Свесив ноги с кушетки, Баки наклонился вперёд вслед за шатким равновесием и уронил тяжелую, будто свинцом налитую голову на руки. В глазах мгновенно потемнело от резкой смены положения и следом же полыхнуло белой вспышкой от отдачи в левое плечо, но ничто из этого уже не имело значения. — Они забрали ее? — выстонал Барнс из-под рук, и вопросительная интонация вышла как-то сама собой, хотя в ответе он не нуждался. — Забрали на законном основании, как официальные представители спецслужб Российской Федерации, — с холодным равнодушием взялся объяснять Фьюри, и за этими его словами Барнсу вдруг послышалось что-то вроде: «Как будто ты другого ожидал?» — Список предъявленных обвинений начинался с измены родине и разглашения государственных тайн и весьма приблизительно заканчивался хищением государственного имущества и убийством госслужащих. Все это при наличии у нее российского гражданства и действующего удостоверения сотрудника ФСБ. Рискни мы помешать, очередной конфликт США с Россией можно было бы считать открытым. Не издав ни звука в подтверждение тому, что услышал и принял к сведению, Баки так и не отнял рук от лица, продолжая сидеть с опущенной головой. — Его Величество и его люди, отдать им должное, конечно, попытались вмешаться, но она отказалась от покровительства, заверив, что небольшому по площади африканскому королевству проблемы с Россией нужны еще меньше, чем США. В итоге госпожа Ильина сдалась русскому правительству добровольно. Баки покоробило от упоминания о ней в русской манере, но он не подал вида. Он знал ее слишком хорошо, чтобы безо всяких объяснений представить: яркой картиной увидеть на внутренней стороне век, как она уходит под конвоем, пошатываясь от действия лекарств, но не принимая поддержки. Барнс не клял судьбу, потому что давно исчерпал все самые изощренные проклятья, он не молился, потому что не считал, что с его послужным списком ему это сколько-нибудь позволено. Здесь и сейчас он не мог потерять над собой контроль и забиться в истерике, как бы ни подталкивала к этому ситуация и текущие по венам препараты. Не мог, хотя до боли хотелось заорать в голос и что-нибудь разнести в дым. Барнс не просил. Никогда и никого, потому что эту способность у него отобрали еще во времена создания Зимнего Солдата. Потому что все то время, что он существовал в новом веке вне щупалец ГИДРы, он существовал по законам волка-одиночки, в любой момент готовый кинуться в одиночку на стаю. Потому что не было никого, кого он мог бы попросить, даже если бы помнил, как это делается. Сейчас ему больше, чем когда-либо был нужен рядом человек, к которому он мог бы обратиться за помощью. Единственный, кто мог бы не отказать. По злой иронии именно этого человека отогнали прочь вскрывшиеся подробности о прошлом Солдата. Именно этот человек уже пожертвовал слишком многим. Все это возвращало Баки к исходному желанию забить кого-нибудь до смерти или бить что-нибудь до стесанных в мясо костяшек на живой руке. Потому что он знал, что ему не к кому обратиться, ему нечем торговаться в обмен на чьи-либо услуги, а сам он ничего сделать не мог. Баки кусал нижнюю губу в тщетных попытках избавиться от осточертевшего привкуса резины, заменив его на медный привкус крови. Тишина давила бетонной плитой, грозя расплющить, никто ее не прерывал и, в конце концов, Баки не выдержал: медленно, очень медленно поднял голову от рук и — терять ему все равно было уже нечего — посмотрел в бесстрастно наблюдающее за ним лицо. — Они убьют ее, — его голос прозвучал безнадежно и глухо, как со дна могилы. И хуже всего, что он даже не попытался это скрыть. Все официально — да, возможно, так и есть. Возможно, все документы настоящие, и те, кого за ней прислали, действительно сотрудники ФСБ, но ни американцы, ни даже сами русские не имели никакого понятия о том, где заканчивалась государственная власть и начиналась ГИДРА. Это если на сегодняшний день государственная власть в России вообще имела место быть отдельно от ГИДРы. В противном случае, внутри кремлевских стен все змеилось и шипело, напитывая ядом всех и вся, не хуже, чем до недавнего времени в американском ЩИТе. «Они же ее убьют», — про себя повторил Баки, но вслух промолчал, потому что… потому что, кроме него, это принципиально никого не волновало и волновать не должно было. Баки оставался один на один со своей совестью, один на один с тенью Солдата. Один он остался и с фактом того, что ее забрали: на суд или на смерть, или… бог знает, на что еще, что даже тренированное воображение Баки, во всех изощренных подробностях знакомое со всеми известными человечеству пытками, воображать почему-то отказывалось, словно оберегая хозяина от неизбежной участи свихнуться окончательно. Баки огляделся, потерянно и бесцельно, и перед его глазами, как наваждение или галлюцинация, как вшитая навечно в подкорку часть кода, снова промелькнула злосчастная пятиконечная звезда ярко-алого цвета. Баки заторможено моргнул несколько раз, но звезда никуда не исчезла, все так же концентрируя плавающий в пространстве взгляд стойкими бликами на гранях. Чтобы сообразить, в конце концов, что это никакая не галлюцинация и не видение, а самый что ни на есть настоящий кэповский щит, Баки потребовалось многим больше нескольких минут. Все это время он смотрел в одну точку у противоположной стены, но в упор не видел, не ассоциировал, не мог сложить отдельный образ в целостную картинку, замечая только звезду — визуальный триггер, в прошлом неизменно следующий за чередой роковых слов. — Старк отозвал обвинение, но он не был бы собой, если бы ушел побежденным, не испоганив что-нибудь в отместку, — отпустив туманное пояснение, которое Баки даже не напрягался понять, Фьюри какое-то время помолчал, а затем, все также не ожидая от Баки реакции, продолжил: с интонацией сердобольного папаши, разочарованного своим детищем. — В руках у этих людей судьба планеты, а они ведут себя, как обиженные вниманием дети. Стоило оставить без присмотра, и вот вам пожалуйста — гражданская война, международный конфликт и судебный процесс в одном флаконе. И вот это, — Фьюри кивнул головой на сиротливо прислоненный к стене дискообразный предмет, — смешнее некуда — разрисованный под советскую символику щит Капитана Америка. Все сетования Барнс благополучно пропустил мимо ушей, залипнув на упрямо не укладывающемся в голове словосочетании «отозвал обвинение» и на щите, брошенном Стивом еще тогда, в Сибири, а теперь стилизованном под его, Баки, бионическую руку. — Отозвал обвинение? — переспросил Барнс, щурясь в попытке связно мыслить сквозь звон в ушах, от которого произнесенные вслух слова ощутимо конфликтовали со своим первостепенным значением. — Почему? Баки мутило и от мыслительной, и от любой физической активности. Смотреть прямо он не мог, предпочитая прятать взгляд в ладонях: от раздражающего света и от всего остального. Еще он бы очень хотел спрятаться где-нибудь от самого себя, но это решительно не представлялось возможным, поэтому он довольствовался тем, что был в состоянии держать собственное тело вертикально и сдерживать все более частые позывы к рвоте. Привкус резины во рту перестал быть резким, но ему на смену пришел тонкий, едва уловимый обонятельными рецепторами витающий в воздухе запах алкоголя. А еще, кажется, свежей краски и — сильнее всего — медицинской химии, пота и гремучей смеси мужского и женского парфюма. — Потому что я почти официально засветился в мире живых не ради того, чтобы весь этот бардак продолжался. Боясь уже не осилить без унизительных последствий простое движение головой, Баки по-прежнему не смотрел на происходящее, но на слух уловил шаги: от того места, где изначально сидел Фьюри, туда, где стоял щит. — Позже пришлю техотдел за игрушкой кэпа. Пусть срочно перекрасят, пока художества Старка Колсон не увидел, иначе беднягу удар хватит, — отдалились тихие шаги, почти сразу едва слышно открылась внезапно оказавшаяся незапертой дверь. — Попросил бы без глупостей, но не уверен, что тебе такое знакомо. Жду снаружи, сержант. Дверь тихо закрылась, обрушившись на чувствительный слух Баки мощнейшим громовым раскатом, и, перестав сдерживать себя, Баки мучительно застонал в голос. Легче не стало. Больше всего на свете ему сейчас хотелось сползти на гладкий пол, свернуться в защитную позу, которая на деле ни черта не защищала — он знал об этом наверняка — и сдаться набирающей обороты ломке, забиться в лихорадке. Но, пересилив себя, Баки этого не сделал, потому что это не какая-то там дыра, поеденная крысами и кишащая тараканами, это даже не тесная квартирка в Бухаресте, где его, свернувшегося и дрожащего, никто чужой не трогал бы часами, а то и целыми днями. Это американская столица, здание Верховного суда — публичное место в любое время суток, здесь его быстро найдут и быстро выволокут из импровизированного защитного кокона: медики с нашатырем, охрана с пощечинами, судебные приставы с дубинками или банально уборщики. Баки не позволила снова отключиться набатом бьющаяся мысль о собственной беспомощности, словно он сопливый мальчишка, а не первоклассный убийца и страшилка, которой где-то в России поныне пугают юных разведчиков. В конце концов, Баки давно научился переносить абстиненцию на ногах почти без ущерба функциональности. Во-первых, потому, что все яды, как природные, так и синтетические в составе медикаментов его организм рано или поздно усваивал без остаточных последствий. Во-вторых, потому, что его тренировали на выносливость в гораздо более жестких условиях, чем навеянная психотропными дезориентация. В-третьих… В третьих, потому, что если бы она была рядом, она бы сделала все возможное, чтобы не дать ему отключиться. В наскоро оборудованной под медицинские нужды служебной каморке при более детальном изучении нашелся случайно или намеренно забытый медицинский чемоданчик, рядом — пластиковая бутылка с водой и пластиковый стакан, капельная стойка с использованной капельницей. Здесь же оказалась дверь в смежный с помещением санузел, где, в небольшом зеркале над раковиной, Баки, в конце концов, абсолютно без интереса обозрел все мало примечательные подробности своего состояния — отросшую всего за сутки (или… сколько там прошло?) щетину, всклокоченные, слипшиеся от пота волосы, тени под глазами и измятую, у шеи небрежно перекошенную и до середины груди расстегнутую рубашку. Пиджак, снятый с него еще до процедуры, кто-то в итоге свернул изнаночной стороной и подложил ему под голову вместо подушки. Поскольку его организм активно боролся прежде всего с прямой угрозой жизни в виде препаратов, смертельных для обычного человека, но способных хотя бы временно воздействовать на его тело в обход сыворотки, на правой руке у него до сих пор цвели синяки от ограничителей, на локтевом сгибе — от катетера, на шее — от грубого укола, всаженного по принципу «лишь бы успеть». В медицинском чемоданчике Баки не нашел ничего с пометкой «смертельно опасно», что автоматически переводилось его мироощущением как «действует на суперсолдат», поэтому он смог облегчить себе участь, только умывшись ледяной водой и небольшими глотками цедя питьевую воду из бутылки. Все это помогало крайне слабо, потому что рядом не было той, которая всегда точно знала, что из аптечки простых смертных можно намешать, чтобы стало легче. Ее не было. А других он бы все равно не подпустил. Не в нынешнем своем состоянии. Ему никто не оставил часов, но за то время, на которое в эквиваленте по глоткам с произвольным интервалом растянулась литровая бутылка, Баки успел выяснить, откуда так стойко несло алкоголем и почему запах преследовал его некрепкий еще желудок и упрямо не выветривался. Очевидно, потому, что Старк непостижимым образом сумел не только перекрасить щит, но и вплавить в вибраниум литров надцать виски. Или же… он вплавлял их в себя, пока где-то рядом стоял щит. В любом случае, Баки это раздражало ничуть не меньше, чем ядовито-красный рисунок звезды. Потому что ему и без виски было плохо и потому что его взгляд мимо воли цеплялся за чертову звезду. Дальнейшие ассоциации было уже не остановить. Баки в ярости пнул щит ногой, не прямым ударом, помня об отдаче — скользящим, запустив его бумерангом летать по комнате и оставлять выбоины в штукатурке. Немного погодя Баки изнутри согнуло пополам от спазмов и вывернуло белой пеной с редкими прожилками крови. Полегчало. Озноб все еще бил, но сдерживать его силой воли было куда проще, чем остановить наполняющие голову мысли. Баки был убежден, что за дверью его ожидал конвой, но не нашел в себе сил удивиться его отсутствию, оказавшись в мрачном пустом коридоре, в котором каждый его шаг мог бы отдаваться эхом, не умей он двигаться бесшумно. У дверей в зал суда он напряженно замер, изнутри раздираемый двумя противоположными желаниями: войти и с честью выслушать приговор, каким бы он ни был, или повиноваться инстинкту и сбежать. Вовсе не потому, что ему так хотелось снова бежать, а потому что бегство стало первой линией обороны, которую он воздвиг между собой и ополчившимся против Зимнего Солдата, против Баки Барнса миром. Сбежав сейчас, он, возможно, еще что-то мог сделать, оставшись, он не сможет сделать уже ничего. Голоса по ту сторону его слух улавливал неизменно чутко, но общий контекст был потерян и начинался от момента, с которого Баки начал слушать, поэтому получаемая информация напоминала игру в испорченный телефон, и он не смел уповать на ее достоверность. — Доказано ли, что преступления, в совершении которых обвиняется подсудимый, имели место? — Ответ: да, доказано. — Доказано ли, что преступления совершил подсудимый? — Ответ: да, доказано. Баки не нужно было знать общий контекст и слышать вопрос, чтобы заранее предвидеть на него ответ. Но он, та незначительная его часть, напрасно жаждущая справедливости, застыла в робком ожидании. Встрепенулась давно похороненная в сердце надежда. — Доказано ли, что подсудимый виновен в совершении вверенных ему преступлений? Человека, который давно не боялся пыток и в большинстве своем беззвучно выдерживал смертельные уровни боли, на удивление легко было вывести на крик иначе. На истерический смех, на слезы, вынудив до крови кусать губы и костяшки на живой руке. Достаточно было отнять у него надежду, прежде приложив немалые усилия, чтобы доказать, будто она у него когда-то была. У Баки не было часов, а про мобильный в кармане пиджака он не вспомнил. За пределами его персональной адовой клетки уже давно рассвело. Судя по уровню шума и активности людей, на улице уже давно наступил новый день, хотя плотно затянутое тучами небо отбрасывало пасмурную тень поздних сумерек. Крупными каплями пузырился в лужах ледяной отрезвляющий дождь, и первое, что сделал Баки, выбравшись наружу — это вскинул ошеломленный взгляд на хмурое, по-прежнему враждебное и чужое небо. Баки не оглядывался и никого не искал глазами, он даже не проверял наличие погони. Привычно угрюмо вжав голову в плечи, он испытал острую нехватку длинных волос и бейсболки и прибавил шагу, стремясь быстрее затеряться в толпе. Сделать это было бы намного проще, если бы вместе с пиджаком он забрал пальто, в котором, кажется, даже было немного денег, пусть не его честно заработанных, но и не краденых. Хотя… он ведь не планировал бежать, все оказалось переиграно в последний момент, а значит и сожалеть не о чем. Машину Баки заметил почти сразу, еще у здания суда. Даже не потому, что та была подозрительной или как-то иначе привлекала внимание, а потому что будила в нем соответствующие воспоминания, сигналила на периферии его зрения ярчайшим маяком и завывала ультразвуковой сиреной. Барнс не бежал, он шел в ногу с толпой, но с напором, толпе абсолютно несвойственным, на красный свет через перекресток. История повторилась до неприличия точно, лишь с незначительным изменением реквизита. Опустевшее дорожное полотно, черный внедорожник и… Солдат — навстречу друг другу в неотвратимом сближении, совсем как в детской задаче из старого советского учебника по математике, которые попадали к нему в руки в далеком и частично стертом из его памяти сорок пятом. Барнс не был сегодня Солдатом при исполнении, у него не было в руках миномета, в его голове не горланил приказ об устранении цели, поэтому с пути приближающейся махины он так и не сошел. Какое-то время одноглазый водитель бесстрастно изучал распластанного на капоте человека сквозь целое, на этот раз не испещренное выстрелами стекло, а Баки, с каким-то извращенным наслаждением прижавшийся лбом к ледяному мокрому металлу, позволил изучать себя. Так продолжалось до тех пор, пока с тихим шуршанием не опустилось стекло водительской двери: — Скажем так, я ожидал от тебя любой глупости, но этой точно не было в списке. Зато теперь я могу официально считать себя отомщенным. И все еще склонным полагать, что даже суперсолдату бежать быстрее на четырех колесах, чем на своих двоих, — тихо щелкнув, открылась дверь с правой пассажирской стороны. — Особенно сорок километров до аэропорта. Аэропорт в сорока километрах от центра Вашингтона — Даллес — носил статус международного, имевшего годовой пассажирооборот, равный населению среднего африканского государства. Естественно, что частные вылеты совершались с его взлетных полос каждый день: в обход таможни путешествовали политические лидеры, правительственные агенты, криминальная элита, коим априори неведомы были ни очереди на регистрацию, ни досмотр, ни проверка документов. Двадцать первого марта один и тот же частный борт без опознавательных знаков запрашивал взлет и посадку дважды. Пассажиров видели камеры слежения, но по распоряжению свыше никто не проявил к ним интереса. Все, что требовалось от аэропорта — свободная полоса, воздушное окно и полное отсутствие внимания со стороны сотрудников. Никто не заметил коротко стриженную блондинку, плотно окруженную рослыми мужчинами, не то телохранителями, не то конвоирами. Никто не захотел заметить, как эта же блондинка вернулась меньше часа спустя, каблуками отстукивая уверенный ритм в одном из залов прилета, а затем — в одном из крытых переходов между терминалами. Во второй раз ее никто не сопровождал, при ней не было ни багажа, ни даже ручной клади. В мониторах камер на одном из постов охраны, которую вежливо, но настойчиво попросили взять перерыв на чай, блондинка держалась статно и уверенно, будто точно знала, куда и к кому направлялась. Некая нервозность, осторожные полудвижения головы через плечо, незаметно брошенные на отражающие поверхности взгляды, избегание поднять глаза на камеру — все это при должном старании мог заметить лишь тренированный человек, знающий, на что обращать внимание. — Она на месте, — ровно произнес мужской голос в интерком, когда цель исчезла с мониторов на пути в женский туалет. Вылизанная до зеркального блеска обслуживающим персоналом, дамская комната оказалась пуста, и после некоторого промедления в ожидании неминуемого подвоха, девушка подошла к умывальникам, частью сознания не переставая следить за происходящим у себя за спиной через зеркальную поверхность. Все кабинки были пусты, но не успела она повернуть холодный кран и умыться, чтобы хотя бы минимально привести себя в чувство, со стороны одной из закрытых кабинок раздался резкий звук, с которым обычно приходят уведомления о сообщениях. Ее сердце, до сих пор не утихшее на продолжающем бушевать адреналине, выдало в один удар три, вновь распаляя ожесточенную войну между инстинктом остаться и драться или же спасаться бегством. С учетом того, что за дверью, если не туалетной, то на выходе из терминала ее уже мог поджидать спецназ, бегство как вариант отметалось. Осторожно переступив с ноги на ногу, чтобы вышагнуть из каблуков, она бесшумно ступила по плитке босыми ступнями. Давно разучившись церемониться, не задав ни одного вопроса, она открыла дверь ударом ноги. На закрытой крышке унитаза, контрастируя по цвету с белой керамикой, лежал набитый до раздутого состояния знакомый черный рюкзак. Из бокового кармана, так, чтобы был виден подсвечивающийся экран с открытым окном диалога, торчал смартфон. Отправителем последнего сообщения значился абонент… [2:23:07 PM] Неизвестен Прямой репортаж из ада. Дееспособных нет и в ближайшее время не будет. Понятия не имею, зачем Фьюри это нужно, но вот вам голая цитата. К сообщению прилагался аудиофайл. Секунду помедлив, она запустила его, мазнув по сенсорному экрану ладонью. Динамик смартфона заговорил незнакомым голосом: — Доказано ли, что подсудимый виновен в совершении вверенных ему преступлений? Ответ: нет, не доказано, нет, не виновен. Приговор: оправдать. Едва закончилась запись, раздался писклявый звук очередного уведомления, и на экране возникло новое сообщение. [2:26:01 PM] Неизвестен Время переодеться В рюкзаке нашлись вещи, намного более подходящие для побега и боя, чем деловой костюм, вещи, способные кардинально изменить имидж засветившейся на камерах бизнес-леди: кожаная куртка, джинсы, высокие ботинки, достойные армейских берцев, черный парик-каре и очки, не солнечные, а те, что простые смертные носят для зрения. Набор для полного перевоплощения, достойный шпиона, но, между тем, не содержащий никакого оружия, никаких посторонних предметов, которые можно было бы использовать как оружие. Надев парик и спрятав за фальшивыми волосами дужки очков, девушка отмотала бумажных салфеток тут же в кабинке и, не оглянувшись на зеркало, в пару тренированных движений стерла красную помаду, покусав губы для ускорения процесса. В дверь постучали в тот же момент, когда она утопила смартфон в унитазе и закинула на плечо рюкзак с вещами, которые только что сменила, чтобы не оставлять их здесь, как след присутствия. На этот раз дверь она распахнула рукой, а вот дальше вновь сработали боевые рефлексы. — Кто вы? — отрывисто бросила она, сходу вывернув темноволосой агентессе руку и вдавив ее лицом в ближайшую стену, не особо заботясь при этом о приложенной силе, но так, чтобы непременно сохранить способность говорить. — Говори! Что происходит?! — Я… Мария Хилл, — ответ прозвучал с некоторой запинкой, но уверенно. — Меня прислал Ник Фьюри. Она уже была готова ослабить захват, но позади раздались шаги, лишь подстегивая ее защитные рефлексы, вынуждая при необходимости использовать агентессу как заложницу или живой щит. — Мисс Хартманн, — в коридоре появился по-деловому одетый человек, сопровождаемый двумя экипированными охранниками, которые по его жесту мгновенно опустили направленное в ее сторону оружие. — Я останусь вам премного благодарен, если мы избежим кровопролития, — говоривший держался свободно, насколько позволяла ситуация, спокойно, всем своим видом показывая отсутствие враждебных намерений. — Меня зовут Фил Колсон, я временно исполняю обязанности директора ЩИТа. Я также уполномочен уладить бюрократические шероховатости с вашим действующим руководством. Вы поможете мне в этом, мисс Хартманн? Всю дорогу до аэропорта механически надиктовывая обвинения, ее сопровождающие внезапно стихли где-то через десять минут после взлета. Еще спустя пять без объяснения причин развернули самолет. Вряд ли после этого ее могло еще хоть что-то удивить. Но вот она здесь, и названные имена одно за другим услужливо отзываются в памяти наизусть заученными досье. До некоторой степени ЩИТ и ГИДРА были едины, и она вдоволь насмотрелась изнутри на подобные альянсы, чтобы знать, что провести границу между ними зачастую бывает невозможно. — ЩИТ был скомпрометирован и пал вместе с проектом «Озарение» и Трискелионом в воды Потомака в две тысячи четырнадцатом. Прискорбно слышать, что после Пирса вакансия директора все еще актуальна. — Не лучшая страница в истории организации, согласен. Скорее, целая глава или даже несколько глав… Мисс Хартманн, прошу, отпустите агента Хилл, и я отвечу на любые ваши вопросы. Вижу, у вас их накопилось немало. Баки вспомнил об имеющемся у него девайсе где-то на полпути в аэропорт и остальную дорогу буравил сосредоточенным взглядом плоский экран, чаще всего спотыкаясь о навязчивую мысль позвонить Стиву. Зачем именно и что бы он сказал, даже если бы дозвонился, он за всю дорогу так и не смог придумать. Впрочем, дозвониться он тоже не смог, оба раза, когда ему хватило силы воли не нажать сброс, натыкаясь на машинную запись «Вне зоны доступа», притом, что зона покрытия у телефона Капитана Америка при желании охватывала весь земной шар. Значит, не было его — этого желания, оттого и телефон молчал. В Виргинии погода была еще более скверной, чем в Вашингтоне, небо налилось свинцом и почернело, дождь частил стеной и неустанно барабанил в лобовик. Баки, и без того чувствующего себя в высшей степени неуютно на переднем пассажирском рядом с человеком, которому собственноручно обеспечил клиническую смерть, все еще потряхивало, то ли от ломки, то ли от холода после прогулки в мартовскую непогоду. После стольких циклов заморозки-разморозки, далеко не всегда проводимых по правилам, его терморецепторы периодически сбоили, и обычно проблема решалась все той же силой воли, только теперь ко всему прочему мешались препараты и нервы от полного не владения ситуацией. Одно наслаивалось на другое, и в итоге Баки изнутри сотрясало мелкой дрожью. Это становилось все заметнее, это делало его визуально уязвимым, и Барнс готов был едва не выть от досады. У него путались мысли. Даже без его обычных проблем с вербальным общением, он не мог… просто понятия не имел, о чем можно было заговорить с рядом сидящим человеком. Ярость Старка и его жажда мести сполна укладывались в картину мира Баки, но вот поведение Фьюри… Здесь даже абсолютно здоровая и трезвая логика горела синим пламенем. По крыше машины, по лобовому стеклу остервенело лупил дождь, огни аэропорта расплывались на горизонте, превращаясь в цветные кляксы, и это значило, что большинство ближайших рейсов отменены или задерживаются, и залы ожидания будут забиты пассажирами. Невидящим взглядом прослеживая путь капель по стеклу, Баки сосредоточенно просчитывал в голове доступные варианты: как затеряться в толпе и не наткнуться на блюстителей порядка, как обойти металлодетектор и не поднять сирену, как отбиться от преследования, никого не убив. Согласно его умозаключениям, паркинг должен был быть переполнен автомобилями, но он оказался внезапно пуст, не считая единственного сиротливо припаркованного внедорожника, такого же, на котором его привезли. Барнс не задавал вопросов, а Фьюри не был горазд на объяснения, хотя хмурый взгляд провожатого мимо камеры заметил даже одним глазом. — Можешь вволю позировать, фоторобот Солдата с тебя все равно не срисуют. Как один восставший из могилы другому, хочешь, дам дельный совет? Баки невыразительно кивнул. — Вовремя состригай свои патлы и почаще держи в руках бритву — и дополнительная маскировка тебе не понадобится. Баки тяжело вздохнул, понимая, что ему не отвертеться. Не в этот раз. До печально известных событий в Вене беглый преступник по вполне понятным причинам избегал людных мест, особенно аэропортов международного статуса, ровно как и путешествий самолетами. Но именно в таком месте он теперь и находился. По мере удаления от паркинга люди встречались все чаще. В одном Баки оказался все же прав: залы ожидания были переполнены. Однако еще никто из случайных встречных не посмотрел на Барнса косо, зажав рукой телефон в кармане, чтобы, завернув за ближайший угол, набрать 911: ни бдительные пассажиры, ни сердобольные сотрудники, ни охранники, обычно цепко выхватывающие именно его небритое и угрюмое лицо из десятка других. Пробравшись сквозь толпу, очень скоро они оказались в коридоре, значительно менее оживленном, но Баки предпочел бы вернуть назад оживление, чем иметь дело с рассредоточенным в пространстве спецназом. Двое громил с автоматами кивнули, в один голос рявкнув дежурное «Сэр!», после чего один из бойцов вручил Фьюри пухлый бумажный пакет, который тот подхватил буквально на ходу. У следующих дверей также стояли двое, они также пробасили «Сэр!» и также легко пропустили их дальше. Преодолев таким образом еще один пост, они оказались посреди спроектированного по балконному типу перехода, с которого прекрасно обозревалось происходящее в атриуме уровнем ниже. Барнс был обучен видеть то, что другим было недоступно: заглядывать под одежду и слои грима. Но времена менялись, технологии развивались, в том числе и технологии маскировки, позволяющие легко становиться кем угодно в любой угодный момент времени. А ведь даже без всего этого, без Земо, легко примерившего на себя личину Солдата, у Баки был наглядный пример того, насколько условна внешность в опознании личности. С Дианой Баки никогда не использовал внешность как достоверный критерий идентификации. Фигура, походка, жесты, манера держаться в пространстве, особенности поведения, известные лишь ему одному привычки — что угодно другое, и только в самом конце списка — внешность. — Что происходит? — Барнс с трудом оторвал взгляд от происходящего внизу, чтобы посмотреть прямо на Фьюри с немой просьбой об объяснении. Тот лишь кивнул в сторону и вниз, мол: «Смотри сам». «Незнакомка» в рваных джинсах и грубых ботинках, в куртке с молнией на косую и в темном парике, с лямкой рюкзака на левом плече. Абсолютно другая, чем та, что заходила с ним в зал суда, сейчас дерзкая неформалка, но для Баки узнаваемая среди тысяч. Справа от нее, на шаг впереди — сотрудница ЩИТа, Солдату давали читать файлы о ней еще три года назад. Кажется, Хилл. У нее откуда-то свежая ссадина на левой скуле и левая рука напряжена и держится как-то неестественно, вроде не сломана, но явно повреждена. Слева — оперативник в полной амуниции, вцепившийся в оружие. Среди других присутствующих по другую сторону воображаемых баррикад — русские. По меньшей мере, один представитель, важная шишка, остальные, скорее всего, лишь массовка из охраны. Кроме них, еще один человек, американец, судя по чистоте речи, но его Баки до сегодняшнего дня не знал ни прямо, ни опосредованно. Он что-то активно втолковывал русскому, они о чем-то спорили и следом же о чём-то договаривались. Из-за расстояния и особенностей архитектуры помещения диалог был доступен Баки лишь фрагментарно, но даже этих фрагментов ему с лихвой хватило для понимания общей сути. Между русским и неизвестным американцем прямо на декоративном парапете стояли кейсы. Самый верхний был широко раскрыт, красноречиво зеленея содержимым. — Не знаю, какие проблемы с бюджетом у русских сейчас, но на моей памяти они от денег еще никогда не отказывались. Даже в пользу свершения правосудия и во имя исполнения гражданского долга. Самое главное с одного раза не прогадать с суммой. — Зачем вы это делаете? — спросил Баки, наблюдая происходящее, словно коршун, и в голос его закралась недоверчивая озлобленность. — Затем, что не хочу, чтобы национальный герой и друг не разлей вода — чтоб вас обоих — символа американской нации ошивался, где попало и с кем попало лишь потому, что его «миссис Смит» не повезло с гражданством. — Когда Пирс в девяностые выкупал меня, в его планах была благая с его точки зрения цель установить новый мировой порядок. Если в перспективе вы надеетесь, что она поставит производство сыворотки на поток, запатентовав за США формулу и обеспечив Америку несокрушимыми бойцами — этого не случится. Она не станет на вас работать! — Не знаю, в курсе ли ты, но за свой «новый мировой порядок» Пирс получил от меня лично пулю в череп. Знал бы я тогда все подробности, не спешил бы с пулей, оставил бы помучиться. А работать на, как ты выразился, «нас» она не станет, даже если очень захочет, потому что, без обид, ребята, но вам обоим еще очень далеко до работы по специальности. — И вы готовы заплатить миллиарды за… за что? — после всех тщетных попыток Баки так и не нашел подходящей формулировки бродящим в голове мыслям. — Я готов заплатить больше. Лишь бы золотые мальчики Америки, один твердолобее другого, спали спокойно и не устраивали почем зря супергеройских мордобоев. И чтобы тебе спокойно жилось в не самой образцовой, но все-таки родной стране, к примеру, где-нибудь на Гавайях, и ты не лез в пекло в поисках приключений, в который раз стравливая Штаты с Россией, на этот раз под девизом «Шерше ля фам». — Я… — к лицу Баки резко хлынул жар. — Я не привык, чтобы люди… вот так… — Оно и видно, — Фьюри снисходительно ухмыльнулся и неспешно запустил руку в бумажный пакет. — Тебя официально оправдали, но раскаленной докрасна железной броне Старка ещё нужно время, чтобы основательно остыть. Общественности не помешает дать время, чтобы окончательно отделаться от раздутой журналистами страшилки про грозного и ужасного Зимнего, который пожирает девственниц на обед и пьет кровь младенцев. Да и в Кремле пусть угомонятся. Это я к тому, что личность Джеймса Барнса тебе вернут, но позже, а сейчас вам двоим лучше залечь на дно. Ради всего святого, не настолько глубоко, как вы, русские, это умеете, но тем не менее, — выудив из пакета документы, Фьюри протянул Барнсу сразу оба новехоньких американских паспорта. — Предвидя вопрос, отвечаю: они настоящие. В той степени, в которой могут быть настоящими удостоверения личности у тех, кому стукнула сотня, а выглядят с большой натяжкой лет на тридцать. Приняв документы с некоторым сомнением, Баки пролистал плохо гнущиеся страницы сразу на последнюю и, прочтя фамилии, приподнял бровь. — Джеймс и Диана Смит? — Ты все-таки смотрел фильм? — Видел ролик в интернете. — Ну что тут скажешь… У наших спецов из юротдела тонкий юмор, — Фьюри протянул ему сразу весь пакет. — Водительские удостоверения, страховки, кредитки. Счета, конечно, не швейцарские, на них не военный бюджет страны, но на первое время хватит. Билеты на ближайший рейс до Гонолулу и в качестве бонуса все от тех же юристов — куча брошюр и рекламных проспектов. У Баки были проблемы в общении с людьми. Сначала потому, что ему трудно было научиться говорить без приказа, затем потому, что он, по большей части, не умел говорить с людьми, не имеющими отношения к армии, на посредственные, общепринятые темы. Как Маугли был ребёнком джунглей, так Баки был ребёнком войны. Он видел мир иначе, чем большинство, самих людей он видел иначе и он не умел благодарить, прежде всего потому, что этого ему никогда не приходилось делать. Не открещиваться дежурной фразой в супермаркете и не отдавать дань вежливости, а благодарить по-настоящему, искренне, за вещи и услуги, намного более ценные и значимые, чем покупка продуктов. Обычно случай представлялся спонтанно, вот, совсем как сейчас, и Баки это заставало врасплох, потому что он ничего подобного не ожидал, потому что не знал, что такое вообще бывает, потому что был убежден, что с ним такого никогда не произойдёт. — Я… Я благодарен. Не думаю, что я стою всего этого, но… — Расскажешь об этом Роджерсу, под бутылку гавайского рома и пляжную музыку, сержант. А меня избавь. Баки кивнул, то ли Фьюри, то ли самому себе и снова посмотрел вниз, но на прежнем месте ее уже не увидел, как и остальной стремительно разошедшейся толпы. Кратчайшим путем вниз было бы перепрыгнуть ограждения и сигануть с балкона, но вряд ли этот простой трюк обрадовал бы все еще присутствующую охрану, поэтому Баки, не встречая запретов, пошел в обход к ближайшей лестнице. — Баки! Они оба на инстинктивном уровне выработали в себе способность не выражать чувств при посторонних, но эти сутки продолжались, кажется, целую чертову вечность, и ни один из них не смел даже предположить, что все в итоге закончится вот так. Все барьеры размылись, оставшись только в их головах, и, не думая больше ни о чем, Баки вжал ее в себя, мечтая в этих объятиях себя навечно похоронить. Сегодня небо должно было рухнуть на землю, потому что, вопреки изначально сложившемуся положению вещей, сегодня настала очередь Баки прошептать: — Шшш, все хорошо. Уже все хорошо. — Теперь понятно, кто ставил ей удар левой, — на периферии зрения Баки агент Хилл поморщилась, с трудом двигая левым плечом. — Это… это он? О мой Бог! Совсем как в хрониках из музея. Мистер Барнс, меня зовут Фил Колсон, я временно исполняю… неважно. Я много читал о вас и капитане Роджерсе… — Эй! Мистер и миссис Смит. По прибытии на место не забудьте забрать свой багаж, — окликнула их Хилл уже на пути к стойке регистрации. — Благодаря людям Его Величества он у вас имеется. — Сержант! — новый оклик, на него Барнс обернулся уже один, крепче прижав к себе свою, пусть и не вполне официальную, но все-таки миссис. — Как устроетесь там, пришлите Роджерсу открытку. Числу, скажем, к четвертому июля. А то он мне жизни не даст, тебя хватившись, — кривая полуулыбка исказила темнокожее лицо. Баки с больно кольнувшим куда-то под ребра сожалением подумал: «Если бы хватился. Он теперь знать меня не захочет», но тут же пересилил себя и тоже криво улыбнулся, ответив вслух звучное: — Будет исполнено, сэр! — и взял под козырек. Их не досматривали, не говорили пройти через рамку металлоискателя, и Баки даже не пришлось никому ничего объяснять. Двадцать минут спустя, наравне с остальными пассажирами рейса они садились в автобус, который должен был доставить их к трапу самолёта. Хмурое, тяжелое небо к тому времени стало совсем зимним, вместо дождевых капель с него повалил снег, путаясь в темных волосах на ее макушке и контрастируя кристально-белым на искусственно-черном. Отвлекшись, как ему показалось, всего на секунду, Баки в итоге застопорил всю очередь, вскинув голову и самозабвенно прикипев-примерзнув взглядом к стылому, металлического цвета небосводу, с которого на лицо ему щедро сыпали снежные хлопья. Мрачное, грозное и своенравное — такое свое и родное небо, еще совсем недавно везде и всюду казавшееся ему безнадёжно чужим. — Мое. Оно снова мое, Диша! Как в сорок четвертом, до ноября и все годы до… — Твое, — прошептала она, касаясь губами колючего изгиба шеи. — Твое, родной. Ты свободен. Мы… свободны. Идем! Небо ждет нас.

«…Без тебя бы мы никак не догадались об этом». М. Булгаков «Мастер и Маргарита»

Дать бой своим недостаткам — это дать бой системе. Если в твоем сердце есть место Свету, не бойся тени.