кояанискатси

За окнами трехэтажного панельного дома, собранного словно из памятной старой коробки, то и дело мигал фонарь. Всякий раз, стоило ему зажечься снова, на стенах отблеском отражались полоски – неровные, долговязые, пробивающиеся из-за дырявых штор. Тут и там, дырка за дыркой, они создавали на стенах рисунки, и с каждым шорохом ткани комната превращалась в пылающий лес. Перевернутые стулья и разломанный стол, поднятый ножками кверху, заменял теням деревья. Высохшей травой была разорванная одежда, а землей стала грязь. Ничего живого в этом месте никогда не было, и даже две замершие в центре фигуры уже были мертвыми – пусть и двигались, и непрерывно дышали. Она смотрит на него, наблюдает за вздымающейся грудью и иногда ловит себя на мысли - что у него под кожей? Всё те же мышцы, прожилки, мясо и кровь, как у любого обычного человека, или в нем что-то большее, что-то, отличающее его от всех, делающее таким? Сыворотка не превращала его ни в зверя, ни в робота, сыворотка не давала ему ни имени, ни прозвища. Но даже ей, склоняющейся над ним сейчас, хочется называть его по-другому, пусть это и будет поводом необъемлемой злости. От него все еще пахнет хот-догом – то ли дешевой сосиской, то ли химическим кетчупом, и ей почему-то хочется рассмеяться. Громко в голос и обязательно подразнить – напомнить, как жадно он откусывал странную на вид булку, жевал с удовольствием и следил за играющими мальчишками. И после спросить его, как они оказались в разгромленной комнате, почему вдвоем на полу и зачем так близко друг к другу? Но сильнее всего было желание промолчать и просто смотреть, осторожно протягивая пальцы вперед, к напряженному во сне телу. Баки Барнс не знает покоя, она и вовсе не знает сна, а вместе они ничего не смыслят. И все-таки он лежит рядом, готовый в любой момент встрепенуться и одним движением железной ладони передавить горло кому угодно и в первую очередь ей. Но он здесь, с оружием наперевес, и всё еще не сдается. Она не помнит, когда встретила его впервые. Не знает, что он вытащил ее из той машины. И если когда-нибудь кто-то и откроет ей правду, ничего уже не изменится. Прошлого нет, покореженного автомобиля не существует, и её, плачущей, никогда не было. Она увидела его Солдатом, будучи очередным номером Гидры. Она видит его Баки Барнсом, будучи…кем? И что она чувствует? - Эй, - Джеймс с трудом разлепляет веки и с насмешкой во взгляде встречается с ней глазами, тихо выговаривая, - тебе не стоило просить меня о тренировке в очередной раз. Тащить тебя по лестнице было не самым приятным занятием. - Что? Выходит, наслаждаешься победой во сне? Резко одернув руку, протянутую к его лицу, она деланно удивляется и пихает в его плечо кулаком, скрывая непонятно откуда взявшуюся разочарованность. - Думаешь, я вру? Я скрутил тебя, используя всего одну руку, пока ты озиралась по сторонам. - Очень смешно! И мебель здесь я поломала в бессознательном состоянии или ты случайно уронил меня, пока нес? Барнс с серьезным видом кивает, продолжая смотреть на нее. Странно было проснуться так – среди темноты, но в ясности. С мешком оружия за спиной и без необходимости защищаться. И с чуждым желанием никуда не вставать и совсем ни о чем не думать – ни о смерти и жизни, и не о том, что с ними может произойти через пару минут. Да и говорить вот так, совершенно обыденным языком, в котором нет места доводящим до скрежета словам. За соседней стеной раздается смех, и Барнс неосознанно дергается, цепляясь за причину шума. Женский и мужской голоса смешиваются в один, Баки пытается уловить, о чем они говорят, но смысл разговора ускользает, стоит ему только настроиться. - Не подслушивай, Барнс. Это всего лишь очередные любовники. Она неожиданно усмехается, всё также продолжая смотреть на него. Странно. И ведь они были мужчиной и женщиной. И тоже лежали вдвоем, совсем рядом, но так и не касались друг друга. А он был красивым. Темные волосы, обрамляющие лицо, губы, растянутые в опасной ухмылке, и стальные глаза. Она так часто видела его и никогда не думала о нем иначе. Кроме того дня, когда решила остаться и не убегать. Но теперь у них было оружие. Гидра была где-то близко и время, которое она так не вовремя обрела, утекало сквозь пальцы. Что будет после? Земля, усеянная тысячей червяков, и тело, пропахшее гнилью? Живые мертвецы, а люди все еще говорят, что зомби не существует. - Джеймс, - все посторонние звуки исчезают удивительно быстро. И его имя становится похоже на свет горящего маяка, спрятанного на мысе где-то на краю света, - я больше не боюсь жить. Кто-то однажды произнес – жизнь гораздо труднее, чем смерть. Теперь она понимает. Его губы оказываются непозволительно близко, и она тянется к ним, но он успевает первым. Легкое, мимолетное прикосновение сменяется горящей изнутри силой, которая утягивает их в бесконечную игру на выживание. Он никогда не прикасался к ней по-другому – сворачивал руки в боях, учил вставать при стертых ладонях и безжалостно смыкать пальцы, когда потребуется. Он никогда не прикасался к ней иначе и никогда больше не прикоснется. Она не знает откуда, но эта мысль звучит в ней так ясно и просто. У них есть сейчас и ничего после. Он не тянется вниз к одежде, не пытается стянуть футболку и не дышит громче обычного. Его руки не обвивают ей спину, и она не упирается в его тело, они даже не продавливают под собой деревянный пол. Он просто дотрагивается – до ее губ, до щек, и она ловит каждое маленькое движение. Она не любит его. И он не любит ее. Но жизнь – не любовь. Это борьба. И она вспоминает, кто однажды сказал ей об этом. Металлический скрежет разносится по комнате сразу же, как только Барнс встречается с ее расширенными зрачками. Изменения, произошедшие в ее теле за какие-то доли секунды, заставляют его резко подняться и ухватить за собой оружие, но она успевает вытащить пулемет и направить ствол прямо к его виску. Баки видел такое раньше всего лишь несколько раз – солдат спускали с крючка, и они превращались в неконтролируемых убийц. В сравнении с этим действие кода было детским наивным лепетом. Механизм запускали триггеры – у каждого они были разные. Кому-то было достаточно упасть в воду и захлебнуться до полусмерти, кому-то притаскивали оставшихся в живых родственников и заставляли убить их. Ей позволили жить, вот же ирония. - И чей это привет? - Гидеон шлет тебе наилучшие пожелания. Она выстреливает, но Барнс успевает увернуться, занося для удара руку. Ему остается только убить ее, вместе с тем снова спасая – она бы сама просила его об этом. И ее пустые глаза, в один миг потерявшие всякий человеческий смысл, вынуждают его с яростью ухватиться за любую возможность, за любой маленький промах, чтобы покончить с этим раз и навсегда. Вот только ошибок она, на радость учителю, не допускает. Они сражаются до смерти и до окровавленных пальцев, оставляющих на лицах разводы. Если бы им только удалось вырвать друг другу легкие, если бы они дотянулись до распоротых животов и вытащили бы всё наизнанку, если бы он просто мог коснуться её и остановить. Зимний Солдат не знает пощады и милосердия, она не знает себя. Ад разносит вокруг костры и приглашает их на совместный танец. Всё заканчивается на удивление быстро. Барнс проламывает собой стекло, спиной падает на асфальт и, борясь с приступом кашля, поднимается на ноги. Осколки больно впиваются в кожу, но это последнее, что он сейчас чувствует. Мимо проезжающая машина громко сигналит, ослепляет его светом фар, и реальность исчезает на короткое время. Но стоит ему распахнуть глаза, ночь встречает его темнотой. В которой она исчезает, превращаясь в короткий миг жизни. В его имя, произнесенное в непроглядной тьме. И касание, заменившее крест на могиле погибшего в ней человека.

«И горит звезда и гаснет над маяком. И маяк мерцает, ищет ладью свою. Но безмолвно море и волны идут на юг. И уходят, уходят, и легок их тихий шаг. Так уходит от тела избранная душа, так уходят предводители всех племен, так уходит солнце, узнав о конце времен».