Осколки

Стинки сладко потянулся и приблизился по скрипучему паркету маленького деревянного домика к окну. Дождливый день плавно скатывался в пасмурный вечер, и только небольшие да настойчивые капли стекали с крыши, ударяясь об асфальт. Парень слегка покачал головой, слабо подумав о том, что из-за сильного ливня на завтра вся ферма наверняка зарастет сорняками, которые придется пару часов выдергивать, чтобы они не мешали расти другим овощам, и вернулся в комнату. Мягкий электрический свет подрагивал. Тишина, окутавшая помещение, напрягала. С тех пор, как его отец ушел из жизни, Стинки остался один на один со своими мыслями, отчего на жилом доме по сей день словно бы стояла печать чего-то очень печального, лишь дядя с тетей иногда выручали, помогая забыть о затянувшейся ране одиночества. Стрелки часов на кухонном столе громко оповестили о том, что уже пробил седьмой час. Он вынул старенькую гитару из пыльного угла между холодильником и стеной, и уселся с нею на покачивающийся табурет. Браслеты с шипами мешали, свободно болтаясь на худощавых запястьях. Стинки длинными пальцами зажал аккорд, ударил правой рукой по бронзовым, сильно натянутым струнам. Второй аккорд. Потихоньку рождалась песня, строки складывались между собой, соединялись и образовывали историю маленькой девочки с розовым бантом, что однажды явилась перед ним, невольно доверив тайну сердца: «Я закрываю глаза: может быть, свет пройдет, У меня от него — сильно болят глаза, Словно их кто-то режет где-то наоборот, Ну, а точнее — на обороте меня. Я умираю каждый день Или, быть может, ночь. Кто разберет эти глупые шутки огромных планет? Мне бы немного сил. Или хотя бы тебя, Чтоб научиться…»* Мелодию прервал громкий удар двери об косяк. Стинки спокойно отложил инструмент к своим коленям и посмотрел на прибывшего гостя: девушка закрыла черный зонт, швырнув его на пол. Под ним незамедлительно стали возникать небольшие лужицы. — Знаешь, я думаю, когда-нибудь ты все же научишься стучаться в двери, прежде, чем врываться без разрешения. Здравствуй, Хелл. Хельга раздраженно фыркнула, рассматривая изгиб гитары, и поинтересовалась: — Что это ты такое пел сейчас? — Твой стих. — Это не стих, Стинко, а проза. Про-за, болван. Стих — это где рифма есть. И не смей больше петь его своим гнусавым голосом, усек? Она подошла ближе, явив на свет хрупкую фигуру, облаченную в чей-то голубой свитер, совсем не подходящий девушке по размеру. Длинные волосы распушились от влаги и торчали во все стороны, как от удара электрическим током, что, впрочем, никак не волновало хозяйку копны. Хельга отодвинула свободный табурет и уселась напротив. — Чего уставился, придурок? — Ты сегодня не в настроении, Хельга. — Он поднялся, чтобы оторваться от разглядывания ее отчего-то крайне трогательного внешнего вида, подошел к шкафчикам у холодильника. Стал их аккуратно раскрывать и искать внутри подходящий по случаю напиток. — Тебе как обычно? — бросил Стинки через плечо. Ему даже не надо было оборачиваться, чтобы знать, какую гримасу состроит ее лицо на сказанное им предложение. Парень мог с закрытыми глазами точно воспроизвести каждую черту ее тела, разрез ехидно прищуренных глаз, резкие движения и грубоватые, но в то же время неловкие привычки. Как она сердито хмурит брови, глядя из-под белесой челки, а при этом ее губы разъезжаются в стороны, напоминая, тем самым, ребенка, у которого отняли шоколад. От всех этих мыслей Стинки улыбнулся и взглянул в ее сторону: точно, Хельга нахмурилась, отводя глаза к потолку. — Как обычно, Петерсон, — это неразбавленный виски, а у тебя, видимо, только тыквенный сок или сок из какого-нибудь еще супер-гигантского овоща, выращенного на твоей прекра-а-а-асной ферме, да? — Морковно-тыквенный сок очень полезен, — назидательно произнес Стинки, открывая банки, наполненные густой оранжевой жидкостью. — Если хочешь, могу еще положить тебе лед, Хельга. — Ах, какая неслыханная щедрость! Я, видимо, должна сейчас растрогаться! Принеси мне платочек с отдельным ведром для умилительных слез и рвоты. Давай сюда свою тыкву! Ее рука потянулась к наполненному стакану, и бледные пальцы соприкоснулись с его. Стинки застыл, однако Хельга быстро отобрала напиток и поднесла ко рту, оставив парня ни с чем. Отпив несколько глотков, девушка скривилась и притихла. Тишина вновь появилась в доме, Стинки даже хотел было предложить каких-нибудь бутербродов, как вдруг Хельга глухо спросила, прикрыв лицо руками: — Что мне делать, Стинки? Он осторожно примостился рядом. — Ты о?.. — Ты прекрасно знаешь мою ситуацию, болван, не тупи! — буркнула из-под пальцев та. Ее кожа у корней волос чуть покраснела. — Эта сучка меня шантажирует. — Ты еще не приняла решение? Хельга убрала ладони и бросила на него гневный взгляд, при этом то активно жестикулируя руками, то потрясывая в воздухе кулаком: — Не приняла решение?! Ты рехнулся?! Какое решение здесь можно принять, а? Мне придется уничтожить либо себя, либо его! А сегодня этот остолоп, этот придурок с репой вместо башки заявил, что я ему, видите ли, нравлюсь! Столько лет я ждала и мечтала об этом моменте, но, черт побери, лучшего времени он просто не мог подобрать для признания! И это тогда, когда мне хочется сдохнуть или прирезать эту стерву твоими чертовыми граблями, Стинко! И ты говоришь о каком-то решении?! Девушка замолчала. Ее грудь яростно поднималась под шерстяной тканью крупной вязки. — А ты не говорила об этом с Фиби? — Стинки неуверенно затарабанил по столу. Хельгу сжала стакан в кольцо из пальцев и ответила: — Нет, у нее сейчас олимпиады, конкурсы, проекты… Я не могу ее тревожить в такое время. Поэтому пришла к тебе. Если ты не против, конечно. Или как в детские годы принести тебе за услуги молочный шоколад? — добавила она агрессивнее. — Я не против слушать тебя и без молочного шоколада, однако от него бы тоже не отказался. Девушка отпила глоток, глядя в окно, где у соседей в домах зажигались озорные огни лампочек. Стинки не сводил глаз с нижней губы, которую она изредка сосредоточенно жевала или облизывала кончиком языка. Наконец, Хельга решительно ударила сжатым кулаком по поверхности, отчего стакан жалобно звякнул, и закричала: — Я Хельга Джи Патаки, и никакая расфуфыренная стерва не встанет у меня на пути, а если встанет — я ее познакомлю со старушкой Бетси и ее пятью друзьями, или же я не Патаки! Вот пойду к ней и разберусь! — Хельга вскочила на ноги, но остановилась, тихо добавив: — Ведь если я решусь, то… Никогда больше не смогу стоять рядом с Арнольдом. Нет. Я не смогу даже поднять на него взгляда, Стинки. Понимаешь? Поэтому я пойду. Она еще пожалеет, что имела дело со мной. Хельга едва успела повернуться ко входной двери, когда Стинки, сам того не ожидая от себя, схватил девушку за запястье. Сердце забилось в унисон от собственной глупости. Он тихо прошептал: — Не соглашайся, Хельга. Арнольд переживет, он все равно когда-нибудь узнает. Не соглашайся. Приходи ко мне. А если вдруг согласишься, и он тебя потом не примет, то тоже приходи ко мне. Ты всегда можешь прийти ко мне, Хельга. И… м-м-м… Твои глаза — как большие бассейны, я в них э-э… тону. Она оценивающе посмотрела на него, остановившись на лейкопластыре чуть ниже правой скулы от неудачного бритья, и ухмыльнулась, наклонившись ближе: — Не катит. — Выбившаяся прядь защекотала ухо парня. — Неужели я так сильно напоминаю твою первую любовь, Стинко? Как ее там звали? Ах да, Гло-ри-я. Ехидная улыбка, взаимные, но такие разные воспоминания, и Стинки с трудом выдавил: — Да. Да, Хельга. Девушка вырвала кисть из крепкой мужской руки, и, грозно топая по паркету, прошла к двери, не забыв по дороге забрать промокший насквозь черный зонт. Стинки осторожно тронул левую половину груди: там от постоянной боли, будто вырвалось сердце, оставив зияющую пустоту. И эта пустота на протяжении нескольких лет распространялась по всему организму ядовитой дырой. Парень снова взял гитару и прошептал себе под нос: — Здравствуй, Хелл. Мой личный ад. Наверное, я понимаю тебя даже лучше, чем ты думаешь. «Я открываю глаза: может быть, свет останется Только бы свет остался Со мною Сейчас, Потом, Навсегда»*