Осколки

— Твою же мать! — раздраженно воскликнула девушка, отбросив в сторону шифоновую блузку алого цвета. Ткань, поблескивая позолоченными кнопками под лучами весеннего солнца, мягко спикировала на пол. Прыткий таракан в очередной раз увернулся от свертка газеты и пробежал по старым, временами отклеивающимся обоям, скрываясь где-то в щелях сырых стен. Ронда с силой сжала кулаки, оставив на внутренней стороне отпечатки ногтей, пытаясь прийти в себя, и оглядела помещение: она ненавидела каждый миллиметр злосчастной комнаты, где постоянными гостями являлись прусаки с клопами, ненавидела скрипучие пружины кровати и больше всего до скрежета зубов она ненавидела извечный шум, доносящийся из коридора обитателей пансиона Сансет Армз. Здесь каждая вещь смердила бедностью и старьем, забивая ноздри отвратительной вонью. Казалось, будто сумасшедший дед Арнольда вместо того, чтобы выбрасывать ежедневно скопившейся мусор, сваливал его по комнатам помещения, после сдавая их и похихикивая в кулачок над прибывшими жителями. Даже чертовы электрические лампочки имели привычку перегорать в самый неподходящий момент, а уж про очереди в ванную комнату можно было и вовсе молчать. — На вас Надин не хватает, черт возьми, — буркнула Ронда, сердито подобрав блузку и, удостоверившись, что та не собрала всю грязь помещения, натянула ее на разгоряченное от досады тело. Тут раздался щелчок поворота ключа в замочной скважине — на пороге появилась стройная женщина со слегка потрепанной от долгого отсутствия профессиональных рук прической. Ронда сорвалась с места, прыгнула в ее объятия и, задыхаясь в собственных всхлипах, затараторила: — Мамочка, я больше этого не вынесу! Повсюду эти ужасные грязные тараканы, а еще волосатый урод, кажется, его зовут Эрни, фу, даже имя кошмарное… снова пел на весь дом в ванной так, что у меня заложило уши! Коктейль чувств из пресного отчаяния и раздражения нарастал внутри, выплескиваясь слезами, пока теплая ладонь не опустилась на ее макушку. Девушка робко приподняла лицо, снизу-вверх разглядывая появившиеся усталые морщинки матери. — Когда папу выпустят? Это ведь какая-то ошибка! Сделай что-нибудь, я просто не способна существовать в среде, подобной этой! — Принцесса, ты же знаешь: папа находится под заключением. Сейчас я как раз поеду к нему. Это все временно, уже совсем скоро все обязательно станет как прежде! С этими словами она удалилась прочь, громко хлопнув напоследок дверью. Ронда без сил упала на кровать. Шел четвертый месяц с тех пор, как ее отца посадили за решетку, вменив статью использования рабского труда. На одном из его предприятий обнаружились незарегистрированные тайки, что работали чуть ли не за гроши. Все имущество семьи Ллойдов, включая огромный особняк и счета в банке, было конфисковано по ходу слушания, лишь пару невинных побрякушек удалось спасти от сурового закона. И вот с тех самых пор Ронда вынуждена просыпаться не от аромата легкого завтрака, поданного горничной в постель, а от въедливого звона будильника. В детстве подобные перемены с бюджетом перенеслись куда легче. Сейчас же, у девушки было стойкое ощущение, словно к ее плечам прицеплены крючки с камнями, и с каждым днем булыжников становились больше и больше, они мешали выпрямить спину, равняли ее с землей и полностью разрушали самооценку. Из состояния глубокой апатии Ронду вывела трель мобильного телефона. — Да? Кто это? — грубо бросила она, свесившись на другой бок. По ту сторону линии послышался незнакомый женский голос: — Прошу прощения, это Ронда? — Да, что вам надо? — Это мама Надин… Ронда резко поднялась с кровати, уронив пару прошлогодних журналов и лихорадочно приглаживая прядь длинных волос. — Ах да… Здравствуйте, как Вы поживаете? Я вот… — Как ты знаешь, не очень, — с полуслова перебила ее собеседница. — После той аварии Надин все еще в коме, но мы держимся. Прогнозы неутешительны, однако… Вы с дочерью так хорошо общались в детстве. Я подумала, может, тебе станет интересно в какой больнице она сейчас находится? Я могла бы тебя подождать сегодня, если вдруг захочешь с ней увидеться. — О… Это было бы просто чудесно, миссис… Но я, понимаете, я… — Взгляд быстро метнулся к часам на тумбочке. Стрелки подходили к восьми утра. — Я сейчас очень, просто очень занята! Сами понимаете, ох уж эта школа!.. На секунду в трубке повисла тишина, затем послышался сдавленный кашель и мать Надин суховато ответила: — Да, конечно. Я понимаю. Всего хорошего. Ронда неуверенно посмотрела на экран мобильного телефона, откуда уже доносились мерные гудки. В голове всплыло воспоминание, как Надин в детстве со смешной прической ходила за ней по пятам, кивая головой и выслушивая все наставления подруги по поводу моды, изредка делая заметки в блокноте с наклейками жуков. Затем еще одно, относительно недавнее — четвероклассник пробегал по длинным коридорам школы и рассказывал новость — девушку с облаком кучерявых от косичек волос сбила машина, и ее отвезли в больницу. Ронда покачала головой, будто в надежде, что непрошеные мысли разлетятся в стороны, подобно рассыпанной крупе, и решительно поднялась с кровати. На улице от сезона проливных дождей остались только продолговатые лужи, сквозь которые виднелось отражение бледно-голубых небес, да свежий аромат мокрого асфальта. Весна радовала глаз распускающимися почками на деревьях и позеленевшими газонами соседей. Подходя к зданию школы Хиллвуда, выложенного темно-красным кирпичом, Ронда сразу приметила знакомую фигуру, отличающуюся старомодной прической под горшок. Она раздраженно прищурилась, но все же остановилась возле бывшего одноклассника. Тот оторвался от игры и радостно улыбнулся, произнеся высоким голосом: — Приветствую вас, дорогая миледи! Соскучилась с утра пораньше, да, Ронда? По мне, да? Правда? Керли протянул пальцы, чтобы снять круглые очки с переносицы, однако Ронда быстро перехватила его руку. Она ненавидела, когда он глядел на нее вживую, не имея никаких преград между ними в виде стекол. От этого возникало отвратительное чувство, будто он срывает с девушки не одежду, а сдирает кожу клочьями с мясом, оставив голый скелет. У Керли всегда были чуть выпуклые, светло-карие глаза. И если в них смотреть, то можно было заблудиться и, кажется, пропасть на несколько тысяч лет. Можно потерять себя. Или найти, что, впрочем, было не так уж важно. Для девушки было важно лишь то, что от этого ступни ног покрывались корочкой льда. Керли немного помедлив, вернул очки на место, и Ронда сконцентрировалась на привычном отражении самой себя — безупречно красивой, с высокими скулами и глянцево-оливковой кожей. Она с облегчением вздохнула и протянула: — Не смей со мной так разговаривать, Керли, это мерзко! — Ронда вмиг спохватилась и улыбнулась одной из своих самых обаятельных улыбок, имеющихся в запасе: — То есть… я хотела сказать, что да, я очень... соскучилась. Тишина. — Что? — Наш договор в силе, верно? Ронда подошла ближе, якобы случайно задев его оголенной коленной чашечкой и невесомо провела пальчиками по мужской груди. Керли сдавленно охнул, с горячностью сжал ее кисть и прошептал: — Я так долго этого ждал, любовь моя, я знал, что этот день когда-нибудь настанет! В честь этого нам следует принести в жертву козла, как делали это наши предки! — Потом парень замолк и с удивлением поинтересовался: — Стой. Какой договор, красавица моя? — Как какой? — старательно улыбаясь, переспросила Ронда, силясь не вырваться из слишком тесных объятий. Его желтая толстовка рябила в глазах, и от этого кружилась голова. Запах одеколона от липкой от леденцов кожи имел приторно-горькую отдушку, вызывая рвотные позывы в гортани. Внутри билось лишь одно желание — оттолкнуть Керли от себя, уйти, сбежать, оказаться за толстыми стенами школы, где угодно, лишь бы не рядом с ним. Но улыбка приклеилась. — Если я с тобой пересплю, то ты дашь мне ту сумму денег, на которую я рассчитывала? Парень отдалился и взглянул на нее. Ронда втайне обрадовалась расстоянию между ними и стойко выдержала напряженное молчание, продолжая растягивать уголки губ вверх. Наконец, Керли выдавил: — Я думал, что ты шутила, когда предлагала это. Да. Я согласен, Ронда. — Вот и славно. Главное помни, никому ни слова э-э... милый. — Она, едва не срываясь на бег, побрела в сторону дверей. Вслед она услышала брошенный в спину, отчего-то хмурый вопрос: — Мне… очки снимать? Ронда обернулась, открыла рот, чтобы дать достойный ответ и… замолчала, удаляясь прочь. Цокот каблуков еще громко отдавался в ее ушах собственным ритмом, пока на сетчатке глаз оставался образ ее собственного по-детски испуганного лица в радужке орехового светло-карего оттенка.