Осколки

Стинки зевнул, широко распахнув рот, и облокотился на спинку плетенного, слегка жесткого от старости кресла. Он вяло подумал о том, лечь ли ему спать сейчас или же лучше попробовать заснуть через пять минут, ведь время уже подходило к утру, за окном проклевывались первые лучики солнца, а сон все не сваливал с ног, лишь дразня еле заметным присутствием. Взгляд парня переметнулся к календарику, висящему на стене по левую сторону от него, где сегодняшнее число было обведено ярко-желтым маркером за неимением красного цвета. Это напоминание заставило Стинки тревожно встрепенуться, и он только хотел было предаться мыслям, как вдруг услышал стук в дверь. — Пришла все-таки, — тихо пробормотал парень себе под нос и медленно поднялся. Удары по деревянной поверхности продолжали монотонно звучать, и от этого почему-то становилось страшно, будто каждый раз прикасаясь костяшками к поверхности, это действие ворошило все то, что он успел надумать за несколько бессонных часов. Стинки на мгновение даже показалось, что ему за шиворот ночной футболки залили нечто мокрое: так противно что-то пронеслось по спине, обдавая липким страхом. Ключ в замочной скважине не двигался, заедал, что, по его мнению, тоже не предвещало ничего хорошего. На пороге показалась Хельга. Она, словно не замечая, что створка открылась, продолжала биться кулаками по теперь уже телу Стинки, разглядывая носки собственных измазанных налипшей грязью кроссовок. Парень молча стоял, закусив губу. Рассвет озарял золотистым ободком распущенные пряди взъерошенных волос девушки и опущенные плечи, подчеркнув изгиб шеи. Хельга была одета лишь в тонкий халат, расписанный причудливыми цветами, из-за чего открывался вид на то, как колени в царапинах еле заметно тряслись от утренней прохлады. В горле застрял комок несвязных слов и восклицаний. Стинки старательно проглотил его, едва не подавившись, и затем прошептал: — Хельга. Она не отреагировала, продолжая мерно постукивать по мужской груди. Ее дрожь как-то автоматически передалась парню, и ему пришлось стиснуть изо всех сил зубы, чтобы не закричать от злости и бессилия одновременно. Он не знал, что надо было сказать. Сетовал на свою глупость, с досадой думая о том, что Арнольд, вероятно, смог бы ее успокоить, найти нужные буквы, которые окутали бы Хельгу, подобно махровому пледу, которым так приятно греться зимними вечерами, попивая горячий шоколад. А он — Стинки, как бы сильно ни любил ее, как бы часто не думал об этой девчонке с грубыми повадками, резкими чертами лица — не мог сделать ничего. Поэтому парень лишь глубоко вздохнул и осторожно протянул руку к ее ладони. Было страшно, страшно сделать что-то не так, страшно причинить ей еще большую боль. Хельга опустила голову еще ниже и быстро схватилась за его костлявые пальцы как за единственное спасение. С силой их сжала в своих руках. И эту ее немую мольбу о помощи Стинки понял. Он медленно стал входить вглубь деревянного домика, увлекая ее за собой и следя за женскими ступнями, чтобы Хельга на пути не упала, споткнувшись о разбросанные вещи. Поднимаясь по ступеням на второй этаж в свободную комнату отца, в прорезях ткани то и дело показывались белоснежные полосы бедер, от которых Стинки старательно отводил взгляд. В штанах становилось тесно, а в ушах звенели тысячи колокольчиков, мешая сосредоточиться. Наконец, небольшое расстояние, которое сегодня ему показалось равным в несколько стран, ребята преодолели. Хельга замерла в спальне. Парень замешкался, но потом вошел внутрь и уложил ее на кровать. От девичьей кожи исходил ледяной холод, как если бы ее только что вынули из проруби. Стинки обернулся в сторону двери, однако уйти ему помешала Хельга. Девушка в тишине схватилась за его запястье и зарылась носом в подушку, набитую еще перьями домашних птиц со старой фермы родителей. — Хельга?.. — нерешительно протянул парень. Время шло мучительно медленно, но так и не дождавшись ответа, уселся рядом с ее телом. И он твердо знал, что в эту ночь им обоим не удастся уснуть. Ему — из-за горячих от смущения щек, ей — из-за тяжелых мыслей. Спустя несколько часов, когда наступило время обеда, Стинки аккуратно освободился от ее пальцев и спустился на кухню. Тело принялось автоматически выполнять движения — схватило из корзины длинную морковь, отрезало подгнившую ее часть ножом, тщательно промыло под холодными струями воды. Капли от сильного напора отлетали ему на предплечье, обдав неприятным ощущением брезгливости. Вскоре появилась Хельга, принюхиваясь к аромату только что поджаренной яичницы. Стинки ловко снял ее лопаточкой с недовольно шипящей сковороды и подбросил на тарелку, предварительно посыпав наструганной зеленью. Девушка сжала живот — ее желудок издавал жалобные стоны — и уселась на покачивающий табурет. Он придвинул ей завтрак, надеясь услышать как обычно ехидное замечание о его кулинарных способностях. Но Хельга промолчала. — Смотри, Хелл, я умею готовить яишенку, а ты всегда говоришь, что я думаю лишь о тыквах да лимонном пудинге, — произнес он, растягивая губы в улыбке. — М-м-м… лимонный пу-у-удинг! Но ты права, я пустоголовый болван, у меня на уме только лимонный пудинг! Я думаю о нем, даже когда ложусь спать. Например, вчера, представляешь, мне снилось, как я женился на нем. Может быть в каком-нибудь штате это возможно, вот это была бы жизнь! Тишина. Стинки ткнул пальцем в ситцевый фартук на себе и наигранно веселым голосом произнес: — Но, наверное, я не смогу жениться на лимонном пудинге. Я же мамочка-Стинки-Петтерсон, меня так даже Сид зовет иногда, когда я ему подтираю слюни. А моя ферма… — Стинки. Он вздрогнул и оглянулся. Хельга отложила вилку, которой ковыряла еду и смотрела ему прямо в глаза. Сердце пропустило стремительный удар. Девушка глядела молча, в упор, как делала это всегда — тяжелым взглядом из-под челки, однако в зрачках теперь отражалось что-то новое. И почему-то его это «новое» не сильно радовало. — Да, Хельга? — Ты придурок. Стинки ухмыльнулся. Не сосчитать сколько раз он повторял себе эту аксиому. Он уселся напротив Хельги, сложив локти на поверхность стола. Девушка подняла вилку и ткнула зубчиками прямо его по носу, сказав: — У тебя такой тупой вид. — Ай, Хельга, осторожнее, она горячая! — А ты ничего так готовишь, для мамочки-Стинки пойдет. На улице, наверное, хорошая погодка, птички поют, цветочки цветут, фу, какая пакость, терпеть не могу эти розовые сопли с сахаром. Почти так же, как тупых людей, хотя нет, все же… — Хельга замолкла, выпалив тираду на едином дыхании. Прожевала корочку хлеба и добавила тише: — …Меня. Примешь меня? — Да. Бледное лицо чуть порозовело. Хельга перевела взгляд, сердито нахмурив брови, тщательно стараясь замаскировать смущение. Стинки вынул гитару и зажал аккорд пальцами, откинув браслеты с шипами поближе к локтю, чтобы те не мешали. Образовалась негромкая мелодия. Немного нескладная, поскольку пальцы не слушались хозяина, не соглашались сгибаться так как надо, но, тем не менее, песня шла из самого сердца. Хельга оперлась лицом о ладони и, сгорбившись, с расстановкой продиктовала: — Я закрываю глаза: может быть, свет пройдет. У меня от него — сильно болят глаза… Стинки продолжил играть, иногда задевая локтем полупустой стакан, отчего тот грозился упасть. Но им было все равно. Ведь в эту самую секунду мог разрушиться весь мир, и лишь одно осталось бы неизменным, почти плотным на ощупь. Это тихое «Спасибо», брошенное Хельгой как бы невзначай.