Ну, здравствуй, Солнышко!

***

— Ах, как же все чудесно! — лепетала своим тонким голоском Эффи, смотря в безоблачное голубое небо, удивляясь красоте дня, а также тому, что она дома. Дома. Да, Эффи тяжело верилось в ее возвращение туда, куда она так не хотела. Да и домом побежденный большой ценой Капитолий теперь навряд ли можно назвать, ведь все, что она считала когда-то таким родным, вмиг стало чужим (А может, оно и не было никогда родным?). По милости Сноу, все, что осталось от дистриктов и столицы — это их названия и руины. Камни, пепел, кости. Послевоенные развалины, никому не нужный мусор. И ныне за это никто не станет благодарить покойного президента и его приспешников. Это, наоборот, вызывало всяческое отвращение к Капитолию, и Эффи не была исключением. Тринкет питала надежды, что пройдет немного времени, люди отойдут и все будет как раньше, но все равно она знала, что в формуле допущена ошибка. Города возведут заново, по крупицам, и превратят их во что-то стоящее, что-то большее, чем было раньше, ведь наступила новая эра. Эра свободы, эра добра, эра мира. Теперь ничего не будет так, как было, как раньше! Женщина была невероятно счастлива тому, что она наконец сможет отдохнуть от бомбежек, перестрелок, криков ужаса и боли, слез, ночей без сна и стадной беготни от жилых к эвакуационным отсекам. Она так устала от вечных переживаний, чувства, будто она стоит на грани, между жизнью и смертью, чувства, что она висит на волоске, который в любой момент может просто оборваться. Но ее собственные проблемы становились ничтожными при одном взгляде на несчастных жителей дистриктов, оказавшихся под атакой, при взгляде на людей, потерявших близких, потерявших все в этой проклятой войне. Нечастое, но регулярное общение с некогда ее командой давало ей хоть крупицу веселья в серых буднях, надежду на лучший исход революции, и она верила… пыталась верить в это. Сейчас она обнимается и мило болтает со своими теперь уже не просто победителями, а до мозга костей родными людьми, со своей командой, хоть и в не полном составе - с Китнисс и Хеймитчем. Выглядит она на редкость счастливой. Она смотрит на ворот одежды Китнисс и видит брошь. Та самая сойка-пересмешница, которая выжила на семьдесят четвертых Голодных Играх, на квартальной бойне, в революции, от начала войны и до конца. Она была немного потерта, а, проведя по ней, можно было ощутить не видные глазу царапины. Она повидала множество боев и смертей. Китнисс не раз предлагали взять другую, но она наотрез отказывалась и стояла на своем, ведь талисман не меняют. Как-то Тринкет для съемок промо-роликов прикрепила Китнисс новую брошь, и та заметила. Китнисс сделала вид, что ничего не произошло, но только после финального дубля для промо она решительно сказала вернуть старую. Спорить никто не стал. И сейчас Эффи, поднеся руку к этой незамысловатой вещице, аккуратно проводит по ней кончиками пальцев, вспоминая момент, когда эта брошь была приколота ее руками, момент осознания, что на ее месте должен быть вечно делающий ставки на Сойку Цинна, будь он жив. Тринкет улыбается, милуется с Китнисс, весело болтает и изредка бросает взгляд на Хеймитча. Она укоризненно поправляет прическу Китнисс, оправляет ей вещи, дабы она выглядела более опрятно, и это при том, что она больше не ее куратор, а стилистом и вовсе никогда не была - просто из старой привычки вести себя как мать, хотя своих детей у нее не было. И однажды Эффи даже позволила себе подумать, что и не будет. После этого она начинает поправлять воротник свитера Хеймитча, поверх которого было надето плотное и длинное темно-синее пальто. Сам Хеймитч внимательно следит за ее действиями, прерывая внутренние позывы перехватить руки Эффи. А женщина на секунду кладет их на плечи мужчины и улыбается воспоминаниям. Да, она очень хорошо помнит, как не так уж и давно Эбернети снял с этих самых плеч свою кофту, желая помочь женщине.

***

— Солнышко, что ты тут делаешь? — в своей манере спросил Хеймитч, заметивший Тринкет в подвальном отсеке. По сложившейся привычке он приходил сюда каждый вечер и беседовал с той, которая сегодня на задании — с Китнисс, так как только она могла понять его. Могла прочувствовать то, что чувствует Хеймитч, живя здесь. А чувствовал он не самое приятное из возможного. Его душа ныла от пустоты, моля ее заполнить, и разрывала на части боль, много боли. А чтобы его перестала грызть вина за смерть сотни людей и стало хоть чуточку лучше, они с Сойкой часто выговаривались друг другу о том, что их гложет. В попытках помочь они советовали всевозможные выходы из разных ситуаций. Китнисс знала, что она может помочь Хеймитчу если не делом, так словом, может помочь кому-то еще, но только не себе. Как дело доходило до самопомощи — тут она была бессильна, и Эбернети судил аналогично ей. Он советовал девушке, как быть с сошедшим с ума и требующим реабилитации Питом, как найти общий язык с эгоцентричной Джоанной, скрывающей свою боль под маской сумасшедшей, дерзкой и опасной девушки, как ободрить Финника, как угодить Энни, как меньше ссориться с Эффи. Во всем! Ему это было нетрудно, а взамен Китнисс выслушивала и помогала ему. Так их ссоры в первое время перед семьдесят четвертыми Голодными Играми переросли в некий броманс, и они могли часами засиживаться в этом отсеке, вызывая немалые подозрения жителей тринадцатого дистрикта. Жилось ему нелегко. Вряд ли кто-то возьмется оспаривать суждение о том, что вода не обладает свойством утешения и врачевания. Она не зашьет раны, которые, того и гляди, начинают кровоточить так, что хочется лишь закрыться где-то очень далеко, там, где тебя никто никогда не увидит и не услышит, и просто завыть от несдерживаемой боли; она не отгонит прочь осадившие мозг дурные мысли, не даст забыть о том, что было, не исправит то, что есть и не построит безоблачное будущее. Поэтому никто и не обращается за помощью к воде, а принимает ее от алкоголя, и Эбернети принял эту помощь с распростертыми объятиями. Да, Хеймитч мужчина и держал себя изо всех сил, как мог (а постарался он, надо признать, на славу, раз заполучил звание бесчувственного пьяницы). Изначально было обидно, потом стало лишь неприятно, далее был уровень, когда тебе нет никакого дела до того, что и как тебе говорят; и так шло все дальше и дальше, пока не дошло до того, что Хеймитч сам поверил в легенду о себе как о безрассудном и беспробудном пьянице, начав искать повод, чтобы соответствовать. Глупо. Он не был тряпкой - ни в коем случае - но и не железным. В последнее время он особенно часто сдерживал себя, чтобы не дать слабину, ведь герой, которым он должен не казаться, а быть, без вариантов должен быть сильным. Его временное бессилие замечали лишь Китнисс и Эффи; первой это было очевидно, да и Хеймитч ей сам обо всем поведал в один из вечеров, вторая же это не просто знала, она чувствовала, но не говорила о своих открытиях никому, даже самому Хеймитчу - ему навряд ли понравится, что кто-то еще знает о том, что он размяк. Да, без алкоголя жилось трудно. Вода не залечивает раны? Ну, так алкоголь уж тем более, и он полностью согласен. Нет, он пил не от удовольствия (какое тут уж удовольствие), Эбернети пил, чтобы хоть на время забыть обо всем, что было. О его победе, о смертях друзей и знакомых, родителей, брата, девушки, смертях всех этих невинных детей, за которыми он с малолетства наблюдал, а впоследствии вел их на верную гибель сам, умудрившись выжить. Забыть о Голодных Играх, об этой нагоняющей ужас ситуации в Панеме. Забыть всех и все. И себя забыть. А Эффи все знала, понимала, но сказать боялась. Хеймитчу становилось все хуже. — Я не знаю… - произнесла в ответ женщина, дрожа от холода в подвале, — хотела побыть одна. Почему ты не на ужине? — Для начала встань с пола, ты же хочешь стать матерью? - он протянул девушке руку, и та, схватившись за нее, поднялась на ноги. Он был слишком близко, на долю секунды Эффи даже чуть не потеряла голову. Она чувствовала напряжение Эбернети, то, как он в одночасье посерьезнел, когда Тринкет качнулась в его сторону. Она вмиг стала краснее платья Китнисс перед семьдесят четвертым Голодными Играми, и ее до кончиков пальцев пробрала неловкость от мысли, что Хеймитч все знает. У девушки начало закладывать уши и подкосились ноги. Внезапно всплывшее из ниоткуда, зародившееся еще пару-тройку лет назад чувство девичьей влюбленности вперемешку с недосыпом сделали свое дело, и женщина упала на грудь Хеймитча, все пытаясь вразумить себя и привести в порядок мысли. — Эй, ты пьяна? — удивленно пробормотал Хеймитч после того, как поймал еле стоявшую на ногах девушку. Он не оттолкнул ее от себя, и в мыслях не было - Хеймитч лишь осторожно придержал Эффи рукой, а та сама начала выпутываться. — Если бы это было возможно, то ты был бы намного пьянее меня, — ответила Эф на его колкость, когда смогла нормально стоять, и легонько оттолкнула мужчину от себя. Хеймитч усмехнулся и чуть было не ляпнул, что она его уделала, ведь ее слова были чистейшей правдой. — Будет тебе, мы квиты! — посмеялся он, коснувшись своей горячей ладонью плеча Эффи, и буквально обжег ее, что не удивительно - ведь Тринкет была холодна как лед. — Ты совсем сдурела, что ли?! Надень хоть кофту, — мужчина стянул с себя темно-синюю кофту плотной вязки и заставил Эффи надеть ее. Женщина без сопротивления просунула руки в длинные рукава, так что ее кисти оказались примерно в районе локтей, и застегивать не стала. Кофта сразу же обдала кожу теплом от тела Хеймитча, и от осознания этого женщине было теплее вдвойне. — Спасибо, — Эффи благодарно улыбнулась и облокотилась о стену, после чего сползла по ней, присаживаясь на корточки. — Пожалуйста, — Хеймитч, оставшийся в мятой тоненькой рубашке, подобно его собеседнице оперся о противоположную стену, которая находилась всего в пяти метрах. — Не хочешь ничего рассказать? Что-то случилось? — решил спросить экс-ментор, раз уж они пришли сюда за одним и тем же — разложить по полочкам мысли. Эффи задумчиво посмотрела на него. — Как тебе все удается так легко? — сказала девушка в пустоту, возможно, и сама до конца не понимая, как правильнее будет сказать то, что она хочет. Эбернети был не глуп, понял, что она имела в виду, и, несмотря на безразличную интонацию, Эффи было важно знать ответы на все свои вопросы. — Это смотря о чем ты… - уклончиво протянул Хеймитч, чувствуя, как стена приятно холодит тело. — Ты знаешь, о чем я. Как тебе так просто удается держать все под контролем? За многие годы кураторства вместе с Хеймитчем женщина столько раз пыталась взять все в свои руки. Стиснув зубы, с кличем «Они не узнают!», строила из себя девушку-кремень. Она ведь капитолийка, какое ей должно быть дело до смерти тех, кто был избран для самого зрелищного шоу страны, детей одного из самых скверных дистриктов Панема. Она смотрела на других, замечала их пустые разговоры, их безразличные взгляды, как будто животное ведут на скотобойню. Хотя любая арена как раз и была настоящей скотобойней, вот только трибуты не скот. Она пыталась понять их психологию. Пыталась выяснить, действительно ли они таковы по отношению к своим подопечным или умело скрывают то, что гибель трибутов их действительно ранит. Ответов не было. — Не старайся держать все под контролем, — с усмешкой донесся голос Хеймитча, — не выйдет. Пытался, — мужчина шумно выдыхает. — Но… — Поверь, кому, как не мне, знать это. Двадцать три года быть ментором и не пропускать все через себя — невозможно! — была в его словах горечь неизбежности. Эбернети почесал подбородок. — Ты со мной достаточно давно, но на удивление многого не знаешь… — он задумался. — Хочешь дельный совет? Хотя зачем он тебе от проспиртованного человека, верно?! Просто прими все таким, какое оно есть. Ты не сможешь побороть страх перед смертями детей, если не примешь это как данное. Примешь — поборешь страх, тогда сможешь далеко пойти. — А почему… — Я — другое дело! — ответил он, не дав девушке договорить. — Ладно, я пойду, мне… надо оговорить с Плутархом дальнейшие наши действия, планы — невнятно пробубнил Эбернети, и, закончив на этой ноте, поднялся и покинул отсек. Эффи кивнула и проводила мужчину взглядом.

***

Хеймитч мог бы сказать, что в его жизни всякое бывало, однако от некоторых вещей он диву давался, особенно когда по наставлению Китнисс зашёл в каюту Эффи, звать ее на одно из обычных совещаний. Он тогда нашёл её сразу. Это был комок, скрутившийся под одеялом, старающийся остановить хлюпанье носом и то и дело вздрагивающий. Мужчина, не сразу проникнувшись сочувствием, поспешно сел на край кровати и провёл ладонью по спине Эффи. — Мы там собрание устраиваем… — он остановился, вновь услышав её шмыганье. — Милая, что с тобой? — он аккуратно стянул с девушки одеяло, которым она закрывалась с головой, и её заплаканные глаза обратили свой взор на экс-ментора. — Ты же не думаешь, что я реву из-за такой глупости, как отсутствие париков и кофе? — Конечно, нет, Эф, — сцепив руки в замок, ответил мужчина. — Меня пугает революция, я боюсь, что ко мне однажды придут и скажут, что ты, Китнисс, ну, или Пит (как бы он ни сходил с ума) погибли. Хеймитч, я не хочу войн, я… Я не знаю, что мне делать. Тут меня каждый второй считает либо чьей-нибудь подстилкой, либо шпионом Капитолия. От всего этого я хочу домой, но когда желаю это выразить, вдруг понимаю, что дом мой — Капитолий, а туда возвращаться я не хочу. Где мой дом? Я чувствую себя брошенным котёнком, у которого внезапно не стало дома, и он задумывается: а считалось ли то место, где он когда-то жил, домом, или это было лишь временное пристанище? Найдёт ли он дом, неизвестно, и эта неизвестность его пугает даже больше того, что он бездомный. — Девушка растерянно взглянула в сторону двери и поднялась с кровати. — Понятия не имею, зачем я тебя это рассказываю… Прости, - сказала Эффи после долгого молчания, чтобы заставить говорить Хеймитча. — А, ничего, порой надо высказаться, потом легче становится, — ответил он под удивленным взглядом Эффи. — Сбор в том же отсеке, что и вчера. Я, пожалуй, подожду тебя… за дверью. Эбернети поспешил удалиться и не обратить внимание Эффи на свою задумчивость. Внутри него сейчас летали обрывки мыслей, а самой главной была некая зацикленность на словах девушки. «Она будто прочла меня…» Суть задумчивости Хеймитча была в том, что он чувствовал себя аналогично. Чувствовал себя потерянным и одиноким, но в то же время понимал, что виновник он сам, только более тщательно все скрывал. Хеймитч знал, что совсем скоро он вернется домой, в тот дом в двенадцатом дистрикте, где все началось. Где пыль столбом, где пустые бутылки в ряд. Где даже через несколько десятков лет не выветрится запах алкоголя и окутывающее каждого вошедшего одиночество. И он не хотел туда возвращаться, считая данное возвращение еще большей мукой, чем казалась изначально жизнь в тринадцатом. Так же, как и Эффи, Хеймитч не знал, где сейчас его дом, есть ли у него дом. Не те стены, где он прожил все время до этого, а то место, где можно отдохнуть, можно хоть на одну ночь спастись от кошмаров, которые еще никто не отменял, несмотря на то, что он мужчина. — Идем? — отвлекла его Эффи. — Да, конечно, — ответил он. Эффи вновь закрутила на голове этот отвратительный тюрбан, и Хеймитч закатил глаза. На плечах девушки была его кофта, которую он так и не забрал после той встречи в подвальном помещении. — Все в порядке? — спросила Тринкет, на что мужчина кивнул, и они двинулись в сторону отсека, где намечалось собрание.

***

— Знаешь, я решила, что ты занята, — начинает Китнисс, когда приходит время расставаться. — Я не могла с тобой не попрощаться, — сияет улыбкой Эффи и тянется обнять девушку. Прощаться всегда трудно, и Эффи едва сдерживает себя, но она понимает, что это необходимо. Их пути расходятся, это конец. — Теперь тебе придется самой за собой ухаживать, — говорит она, осматривая Китнисс и вспоминая ту юную храбрую девушку. — Пообещай, что ты найдешь его. — Что я найду? — одними губами спрашивает Китнисс. В эту минуту семнадцатилетней девушке кажется, что по окончании войны она постарела на пару десятков лет и того и гляди рухнет. Не покривив душой, Китнисс сказала бы, что сейчас ей этого хочется больше всего. Ее глаза закрываются от трех бессонных ночей, а синяки под ними еле смогли замазать капитолийские стилисты, ног она не чувствовала. Её серое лицо пугало, но каждый понимал, чего стоила ей эта победа, так как сам заплатил немалую цену. Поэтому невзрачность и блеклость девушки ей прощали. — Покой победителя! — отвечает гордо Эффи. Она чувствовала усталость Китнисс и, зная, как она не любит проявление жалости к себе, скрывала свои внутренние сожаления о том, что все случилось вот так и что ничего не воротишь. На лице Тринкет остается лишь гордость за Сойку, подобная гордости матери за свое дитя, и Эвердин, все замечая, улыбается напоследок: — Прощай, Эффи! — Прощай, моя девочка! Очередные объятия, за которыми следует то самое расставание, которое никогда не проходит безболезненно. Китнисс с печалью в глазах, пытаясь не оборачиваться, уходит к станции. Настает очередь Хеймитча, когда он с улыбкой подходит к женщине. — Эффи, ну, ты не пропадай! — говорит трезвый Эбернети, Эффи улыбается в ответ, а он дарит ей напоследок пару незначительных поцелуев. Женщина их явно не ожидала, но она этого не показала, как и того, что ей этого мало. — Ты береги ее, — говорит Эффи, отпуская Хеймитча и опустив глаза. Не хотела, чтобы он увидел в ее глазах мольбу остаться. — Обязательно, — отвечает бывший ментор и, кажется, что сам только и просит ее мысленно: «Не надо, я не могу!» Удаляется он тоже с опущенным лицом, прихрамывая, походкой, напоминающей медвежью, а Эффи, понимая, что более сдерживать себя не в силах, пускает слезу, глядя на удаляющиеся фигуры ее СЕМЬИ.

***

Расставания. Никто не любит расставания, но порой они необходимы. Никто не знал, конец это или нет, все только предполагали, и предполагали самое худшее. Но у судьбы другие планы. Они должны расстаться. Расстаться, чтобы встретиться вновь.

***