Предыстория Чары

– Чара? – Мм? – Ты вообще хочешь тут быть? – спросила психолог. Джессика Паркер всё еще была единственным психологом в деревне, где жил Чара. Четыре года назад был его первый прием в этой клинике. Мальчику было тяжело после травмирующих событий, о которых он отказывался говорить до сих пор. Он вел себя и говорил совсем как взрослый, а ведь ему было всего-то восемь лет. – Разумеется, Джесси, ты же знаешь, как я люблю говорить с тобой, – саркастично ответил Чара, с ногами забравшись на диван и развалившись на нем. Он жевал шоколадную плитку. – Ты действительно заноза, знаешь это? – с юмором заметила Джессика. – Конечно, – нахально ответил Чара. Это, в прочем, не было ложью полностью, ему действительно нравилось посещать Джессику. Как он сам любил повторять, это было «единственное место, где можно было пообщаться с умным человеком», намекая на то, что везде за пределами клиники он был окружен одними идиотами. Джессика постоянно советовала ему не думать о людях в подобной манере и быть более открытым, чтобы завести пару новых друзей. По большей части Чара игнорировал эти советы или без особого энтузиазма хмыкал. Состояние приюта, в котором он жил, было так себе. Местная смотрительница была религиозной фанатичкой, которая, похожа, ребенком не была вообще никогда, как и все её помощники. Они жестоко наказывали детей в самой отвратительной манере, какую вообще можно представить, если хоть кто-то нарушал правила. Последствия обычного детского поведения были ужасны. Чара все еще был неловок и неуклюж, как почти любой ребенок, когда он впервые оказался в приюте в возрасте четырех лет. Это было нормально, любой ребенок роняет на себя еду, врезается в вещи и делает всякие глупости из чистого любопытства. Но даже эти безобидные шалости имели последствия. Никаких объяснений, только последствия. Все дети по-разному реагировали на «заботу» смотрителей. Со временем Чара стал вести себя как взрослый. Он ел, говорил и ходил, как они. Он больше никогда не вел себя подобно ребенку, потому что обстоятельства требовали от него это. Еда, подаваемая в приюте, была отвратительна, изредка это были овощи или мясо, только мерзкие бобы, рис и паста. Никого не заботила техника приготовления, всё делалось небрежно и неаккуратно, лишь бы поскорее отделаться от работы. Нормально поесть Чара мог только в школе. Но ему все равно приходилось есть приютские помои в любом случае. В самом начале он много плакал и почти ничего не мог есть, но смотрители избивали его, пока тарелка не становилась чистой. Он как-то привык к этому к настоящему моменту. Главная смотрительница, которую Чара нежно называл «жирная старая сука» обязательно проходила и пялилась, пока он ел. И каждый раз спрашивала с садистской улыбочкой, нравится ли ему еда, на что Чара отвечал: «Прямо как родинка на твоей роже. Отвратительно, но оторваться не могу». Ему казалось, что побои, получаемые за такой ответ, стоили того. Подобные слова стоили ему более десяти ударов стальным ремнем, но он уже привык к этому – Чара, мне действительно стоит позвонить в полицию. Я не могу видеть все эти раны и синяки у тебя по всему телу, они не могут так с тобой обращаться, – обеспокоенно сказала Джессика. – Ты серьезно думаешь, что полиция хоть что-нибудь сделает? Да мы уже с десяток раз пытались им позвонить. Чаще всего никто не отвечал, а если трубку и брали, то смеялись и просили нас прекратить заниматься розыгрышами, – безнадежно вздохнул Чара. И он был всецело прав. Он и еще несколько воспитанников приюта пытались связаться с полицией, но без какого-либо результата. Единственный телефон был в офисе смотрительницы, так что это было очень рискованно. Когда их поймали за использованием телефона, наказание превышало все предыдущие. Все должны были снять свою одежду и стоять так, пока их избивали ремнем. Большинство заведений в деревне, вроде общественных учреждений и системы защиты граждан, не отличались высоким качеством работы. Единственными исключениями были школа, в которой учился Чара, и больница. Джессика даже не жила в деревне, в которой работала психологом, её дом был в городе, располагавшемся недалеко отсюда, но каждый день она приезжала в деревню, чтобы работать. Ей действительно хотелось изменить тут все, помочь людям, сделать их жизни лучше. – Что ж, тогда мне придется серьезно поговорить с работниками твоего приюта… – начала было она. – Не надо, пожалуйста, – перебил её Чара. – Если ты поговоришь с ними, они больше не позволят мне сюда ходить, а я не хочу проводить больше часов своей жизни в той психушке. Кроме того, они обязательно накажут меня. Я сам разберусь, выберусь оттуда, не вечно же я ребенком буду. А еще книги достаточно хороши, они помогают мне коротать время и забывать, где я нахожусь, – Чара настаивал на бездействии, ведь он знал, какие будут последствия. С него было достаточно этой мерзости. – Ну ладно, как скажешь, – неуверенно сказала Джессика, хотя она и понимала, что нельзя было сделать неверный шаг, это могло обернуться катастрофой. – Вся эта ситуация плохо сказывается на твоем физическом и психическом развитии. Я поражаюсь, как легко ты все это переносишь. Это удивительно, что ты вообще можешь справляться с этим. Тебе нужен тихий угол и дом, в котором у тебя всё будет хорошо. Но до тех пор, пока они у тебя не появятся, я всегда буду тут, и ты можешь обратиться ко мне, Чара. Ты можешь рассказывать мне абсолютно все. Я не просто психолог, который хочет выполнить свою работу, я твой друг и я искренне хочу помочь тебе, – сказала она с терпеливой улыбкой. – Я знаю, что могу на тебя рассчитывать, Джесси, – улыбнулся Чара в ответ.