The News Article Significance (Важность новостной статьи)

Когда мне было восемнадцать лет, я приняла решение. Я не собиралась жить так, как живет моя сестра или жила моя мать, или даже моя бабушка. Поэтому, проучившись один месяц в местном колледже, я решила, что Омаха — не для меня. Я собрала свои вещи, взяла деньги, оставшиеся после выпускного, залезла в свой раздолбанный красный Фольксваген и навсегда покинула Небраску. Эта идея впервые зародилась в моей голове, когда преподаватель актерского мастерства сказал, что видит во мне потенциал. Конечно, тогда, будучи восемнадцатилетней девчонкой, я не понимала, что он, скорее всего, говорил это всем, и восприняла это как знак, что должна стать профессиональной актрисой. Следующие две недели я занималась только тем, что искала в интернете актерские агентства и работу в Калифорнии. Старая подруга из команды группы поддержки — Кэти, которая выпустилась из школы на год раньше меня, — предложила пожить у нее, пока я не найду себе квартиру. Сказать, что родители поддерживали мой выбор, было бы абсолютной ложью. Моя мать, которой вообще не стоило рожать, заявила мне, что не понимает, чего я хочу добиться, переезжая в Лос-Анджелес и становясь еще одним голодающим актером. Она всегда обладала поразительной способностью заставить меня почувствовать себя ничтожеством, не приложив особых усилий. Казалось, что она всегда хвалила людей вокруг меня, но не могла сказать доброго слова родному ребенку. А когда я все-таки чего-то добивалась, например, когда стала помощником капитана поддержки в выпускном классе, все заслуги мама присваивала себе. Она даже испекла праздничный пирог, когда прошел слух, что я стану капитаном. В те редкие моменты, когда в ней просыпалась мать, я позволяла себе надеяться, что у нас что-то еще может получиться. А когда наш тренер сделал капитаном эту шлюшку Валери Моссбахер, она просто вздохнула и пожала плечами. — Ну вот, только пирог зря пекла, — это были все ее слова «утешения». Папа почти ничего не говорил. Мы с ним отдалились друг от друга, когда, вопреки его желанию, у меня наступило половое созревание. Но я на самом деле люблю своего отца. Он хороший человек, работяга и любит нас. Он заслуживает лучшую жизнь, чем у него есть, что было еще одним решающим фактором в моем решении стать богатой и знаменитой. Может я не смогу исправить дерьмовый брак родителей или годы натянутых отношений, но, по крайней мере, я могу помочь их облегчить. Мои родители познакомились на свадьбе моей тети. Отец был шафером, а мать — подружкой невесты. Моя старшая сестра стала результатом той ночи. Спустя шесть месяцев они поженились и переехали в дом, в котором я выросла. Когда родилась Дарси, она была папиной принцессой. Он всячески баловал ее, в то время как мама пыталась делать вид, что ей интересно быть женой и растить детей, хотя и не скрывала, что предпочла бы веселиться с друзьями «пока молодая». Через два года после Дарси родился Тим. Тима тоже баловали, в этот раз не только папа, но и мама. По какой-то причине она потакала всем его капризам и слепо обожала его, словно он чертов второй мессия. Если он психовал и капризничал, мать всегда говорила: «Просто дай ему то, что он хочет». Она считала так: тихий дом — счастливый дом. Особенно когда она страдала от похмелья после очередного похода в бар со своими друзьями. К тому времени, как родилась я, через пять лет после Тима, сестра была вечным нытиком и ябедой, а брат — монстром, которого вырастила моя мать. Поэтому, когда они узнали, что (Ой!) мама снова беременна, папа решил, что у него наконец-то будет сын, которого он не получил из-за того, что мама разбаловала Тима. И представьте себе его разочарование, когда его новый «вышибала» оказался девчонкой. Еще одной светловолосой девчонкой, только больше и громче, чем его драгоценная Дарси. Меня назвали Пенелопой, и папа решил, что вырастит из меня настоящего маленького сорванца. Мы проводили много времени на свежем воздухе: он учил меня чинить двигатели трактора, вспахивать поля и играть в мяч. Мне это нравилось. Большую часть времени я проводила с бабушкой, пока мама работала в офисе где-то в городе. Бабушка была единственным постоянным человеком в моей жизни. Просто маму уже не интересовала возня с младенцами, поэтому со мной и сидела бабушка, пока отец был занят. Забавно, но когда ребенок понимает, что не нравится своей матери, то жаждет ее одобрения еще больше. Моей целью стало сделать так, чтобы моя мама заметила меня. Я громко пела, устраивала представления со своими куклами Барби (доставшимися мне после Дарси), крала мамины вещи и носила их по дому. По ночам, когда снились кошмары, плакала в кровати до тех пор, пока кто-нибудь из родителей наконец не услышит меня и не придет. Во время грозы первой мчалась в их комнату, чтобы улечься между ними. Папа всегда был на моей стороне в разговорах с мамой или Тимом, но я не могу отрицать ревность, которую чувствовала из-за его необъяснимой связи с Дарси. Тим всегда находил проблемы на свою голову, а мама всегда находила для него оправдания, пока я пыталась понять, почему она не любит меня так же сильно, как его. Бабушка как-то сказала мне, что мама любит нас одинаково, просто по-разному, на что я ответила: «Почему тогда ее любовь к Тиму и даже Дарси кажется сильнее?». Бабушка была сильной женщиной, прожившей тяжелую жизнь. Она пережила Великую депрессию и вышла замуж за своего школьного друга. Дедушка умер, когда я была еще ребенком. Она рано начала учить меня тому, что любовь — не игра. Что нельзя играть с чувствами других, нельзя говорить «люблю», если не имеешь этого в виду. Еще она сказала мне, что жизнь всего одна и мне стоит последовать за своей мечтой и покинуть Омаху, раз уж ей не удалось. К этому времени Дарси стала еще более разбалованной и безответственной в свои пятнадцать, а у Тима проявлялись ранние признаки социопатии. В общем, ничего хорошего я от семьи не ждала. Когда мне было восемь, Дарси вернулась из школы заплаканная, и я наблюдала из тени тусклого коридора, как она, заливаясь слезами, призналась отцу, что беременна. Папа склонил голову и раздраженно провел рукой по волосам, пока Дарси продолжала всхлипывать. Мама просто качала головой и курила сигареты одну за другой. — Уэйт, это твоя вина, — сказала она злобно, — ты только и делал, что баловал ее. Она ничего не ценит. Отведи ее к доктору — пусть он об этом позаботится. Тут мои глаза расширились. Тогда я понятия не имела, что она имеет в виду, но отец так разозлился, что вскочил с кресла и злобно посмотрел на маму, пока Дарси глядела на него в ужасе, как и я. — Тебе бы это понравилось, да, Роберта? Ты была бы просто счастлива, что твоя дочь никогда не будет жить той же жизнью, что и ты. Ты никогда не скрывала того, что тебе в тягость жить со мной, — кричал он на нее, — ты всегда ненавидела это место! — Я не сделаю аборт! — вклинилась Дарси. — О, не строй из себя мученика, Уэйт! — ответила мама, игнорируя Дарси. — Ты ожидал, что я полностью изменюсь! Ты всегда заставлял меня чувствовать себя так, словно я недостаточно хороша для тебя. — Я никогда так не думал! — воскликнул отец. — Я только хотел, чтобы ты повзрослела. Ты не была готова оставить вечеринки и выпивку. Я знаю, что ты курила травку, когда была беременна Пенни, Роберта! Ты едва бросила пить! — С Пенни все в порядке, Уэйт! — спорила мама, в то время как я сползла на пол, прижав к груди покрытые синяками коленки и тихо плакала от страха, желая оказаться на старом потертом диване у бабушки, которая расчесывала бы мои волосы. И, хотя у меня были родные брат и сестра, я никогда не была близка с ними. Я чувствовала себя совершенно одинокой и нелюбимой. И гадала, чувствовали ли себя так же другие дети. Жизнь продолжилась. Как и всегда. Брайан родился, когда Дарси исполнилось шестнадцать. Она и ее парень, Джо, поженились и переехали в трейлер на территории моих родителей. Хоть папа и обожал Брайана, я заметила, что их отношения с Дарси изменились. Казалось, папа стал уделять мне больше внимания, хотя и не так, как мне хотелось. Наоборот, он стал еще усерднее делать из меня сына, которого не получилось сделать из Тима. Складывалось впечатление, что его ужасало то, что я была девчонкой и могла разочаровать его так же, как Дарси. Он решил, что я должна присоединиться к детской команде Небраски по родео, и начал тренировать меня. Мне было десять, когда я впервые победила в соревнованиях (еще одно достижение, которое мама присвоила себе, говоря «вся в меня», будто это она дала мне силу и способность арканить животных). Следующие два года оказались лучшими годами моего детства. Мы с папой проводили вместе каждый день. Он брал меня с собой на охоту, я играла в маленькой местной бейсбольной команде и продолжала нарезать круги на родео. Я даже ездила на Национальный Чемпионат в Техасе в одиннадцать лет, и обо мне написали в газете Хьюстона, когда я заняла третье место. Бабушка сохранила вырезку из этой газеты, и она всегда, сколько я себя помню, висела на холодильнике. — Ты знаменитость, Пенни-цветик, — сказала тогда бабушка. Я закатила глаза, но все равно улыбнулась. — Это даже не первая полоса, бабуль, — отметила я, хватая со стола булочку с корицей. Бабушка нахмурилась и посмотрела на первую страницу. — Какая-то дурацкая история о шестнадцатилетнем докторе, — она фыркнула. — Кому интересно, что какой-то шестнадцатилетка стал доктором, когда моя внучка стала одним из трех победителей Национального Чемпионата по родео среди юниоров? Я рассмеялась, наблюдая, как она вырезает статью и вешает на холодильник. — Однажды, — сказала она, оглядывая результат, — эта газета будет стоить больших денег. Ровно через шесть месяцев после этого я сделала ужасающее открытие. Сиськи. У меня они не просто появились, так еще и болели, когда росли! Казалось, что это случилось за одну ночь. В один прекрасный день я пришла домой с ужасной болью в груди. Я лежала в кровати, мечась в агонии, пока папа не решился показать меня врачу, на всякий случай. Когда доктор заверил его, что у меня просто начала расти грудь, папа посмотрел на него так, словно тот сказал ему, что у меня скоро вырастет еще одна голова. После этого дня папа перестал звать меня «Вышибалой» и обращался ко мне просто «Пенни» или «Пенелопа». Я продолжила заниматься родео, хотя в старших классах интерес к нему поугас. Вместо этого я решила пробиться в группу поддержки и каким-то образом умудрилась попасть в команду в первый же год. Летом перед школой я поехала в лагерь болельщиц вместо того, чтобы пойти в поход с папой. Я осветлила волосы и с помощью журналов научилась наносить макияж. Меня пригласили на школьный бал, и тогда я поняла, что нравлюсь парням. С этого момента у меня постоянно был парень. В школе у меня были приличные оценки, хотя я с трудом сдала математику и естественные науки. Просто я никогда не понимала, как геометрия может пригодиться в реальной жизни или зачем знать, как препарировать лягушку (фу). На второй год старшей школы я познала секс. На заднем сидении пикапа моего тогдашнего парня Райана, на грязном одеяле. Мне не понравилось. Было больно, грязно и быстро (по крайней мере, так было с Райаном). Во второй раз было лучше, но и тогда я не была в восторге. Я решила подождать немного, прежде чем сделать это снова, и бросила Райана, после чего стала встречаться с Дарреном. Летом между первым и последним годом старших классов мой мир рухнул. Я работала на улице над старым трактором Джон Дир, когда услышала голос сестры. Она бежала ко мне из дома. Сердце ушло в пятки. Тима снова арестовали за изготовление метамфетаминов? Мама с папой наконец разводятся? — Пенни! Бабушка! — ее голос сорвался. Я бросила гаечный ключ и спустилась к ней, молясь, что это не то, о чем я подумала. — Что? — спросила я, тяжело сглотнув. — Бабушка умерла, Пенни! — всхлипнула Дарси, бросившись ко мне и обняв. Ошеломленная, я даже не обняла ее в ответ и просто смотрела в пространство, совершенно разбитая. — Они сказали, что она просто уснула и не проснулась! — Ей было всего семьдесят два! — прошептала я, безвольно свесив руки. Она ушла. Моя бабушка ушла. Я снова была одна. Тогда я решила снова попробовать секс. Ходила на безбашенные вечеринки, безрассудно водила машину и курила так, что, наверное, могла бы соперничать с Линдси Лохан. Меня ничто не волновало. Меня выгнали из команды поддержки в середине года, когда оценки ухудшились. Жизнь быстро катилась под откос, и если бы я не сделала что-то и быстро, то умерла бы там, несчастная и непринятая, как моя мать. Поэтому я уехала. Отправилась в Калифорнию: теплую, солнечную и идеальную. Я жаждала стать актрисой и нашла агента, который сразу же сказал, что мне стоит сбросить пару килограммов и загореть, а также получше покрасить волосы. На прослушивании в один из отвратительных подростковых сериалов я встретила Курта. Сто девяносто три сантиметра чистого секса. Он был всем, чего у меня никогда не было в Небраске. Опасный, мускулистый, загорелый и прекрасный любовник. Мы оба были незрелыми, постоянно ругались. Иногда он был особенно жесток, выговаривая мне за замеченный прыщик или любой признак целлюлита. И все же не могу отрицать гордость, которую чувствовала, когда другие девушки смотрели на меня с завистью, узнав, что мы вместе. Можете считать, что я была поверхностной… даже глупой. Была. Оглядываясь на те четыре года, что я провела с Куртом, не могу поверить, что была такой идиоткой. Я отмахивалась от его ехидных замечаний, обидных поддразниваний, травли тех, кто слабее него. Притворялась, что он глубже, чем кажется, что внутри он хороший человек. Но я знала, что это не так. И еще думаю, что знала: мне никогда не будет достаточно такого, как Курт. Любовь — не игра, Пенни-цветик. Не играй с чувствами людей. Нельзя говорить, что любишь кого-то, если не чувствуешь этого. Я действительно думала, что любила Курта. Я отдала ему четыре года своей жизни. Фактически, всю свою взрослую жизнь. То, что казалось мне худшим днем, в итоге оказалось лучшим, что когда-либо со мной случалось. Я ушла с работы в «Сырниках» на час раньше и решила зайти за любимой пиццей Курта, чтобы удивить его. Это был словно ужасный штамп в мелодраме: я застала его трахающимся с моей подругой Марией, тоже начинающей актрисой. И словно впервые увидела, каков Курт на самом деле — большой, непроходимо тупой козел. Я была слишком ошеломлена, чтобы сделать что-то, кроме как собрать вещи, игнорируя извинения и просьбы остаться. Забавно, что когда извинений недостаточно, некоторые люди начинают злиться. Потому что в какой-то момент он решил, что это моя вина. — Ты отдалилась от меня. У нас не было секса неделю, Пенни. У меня есть потребности! — я не ответила. — Черт возьми, Пенни! Ты отвратительно выглядишь, ты всегда раздражительная, когда приходишь с работы, и ты почти перестала краситься! Первую ночь я провела в машине, спала на заднем сидении под одеялом, которое взяла из бабушкиного дома. О, как бы я хотела позвонить ей. Она бы что-нибудь посоветовала… подбодрила бы меня. Я провела четыре года в Калифорнии. Как много ролей я получила? О, правильно! Нисколько. И как много раз я была на прослушивании? По крайней мере, пару сотен. Мне было двадцать два. Я была официанткой, работающей за минимальную зарплату и мизерные чаевые. Утром у меня болели шея и ноги, и я поняла, что не могу продолжать жить в машине. Я купила газету и начала обводить объявления красным маркером. «Пасадена. Лос Роблес, 2311. Квартира 4Б. Одна спальня, одна ванная, есть холодильник, бесплатная вода. Звоните, если заинтересовались». Я закрыла маркер и набрала номер так быстро, как только могла. Я переехала на следующий же день, с помощью подруги Кэти, забрав оставшиеся вещи со старой квартиры. Курт не отдал телевизор, за который платила я. Сволочь. Кэти ушла на работу в «Сырники» около полудня, оставив меня одну с запакованными коробками. Я осмотрела маленькую квартирку с бирюзовым диваном, который мы нашли тем же утром в комиссионном магазине, и несколькими столиками, еще со старой квартиры. Я понятия не имела, что делать. Слава богу, папа переслал мне денег для задатка. Он был так рад, что я бросила Курта, что, думаю, переслал бы денег даже на покупку дома. А завтра у меня будет совершенно новая тумба под телевизор (без телевизора, чтобы туда поставить). И мне было ужасно страшно. Перебирая книги, я нашла ту газетную вырезку, которую тоже забрала из бабушкиного дома. Нужно было повесить ее куда-нибудь, чтобы почувствовать себя как дома. И тут на лестнице раздались голоса, сопровождаемые звуком шагов. Я пока не видела своих соседей, так что это будет нашей первой встречей. — Новый сосед? — мужской голос. Я полагала, примерно моего возраста. Я не стала поднимать голову, притворяясь, что продолжаю заниматься, чем занималась, хоть уже и забыла, чем именно. — Очевидно, — еще один парень. Тоже молодой. — Значительное улучшение после прошлого соседа, — сказал первый голос. Я прикусила внутреннюю сторону щеки, чтобы не улыбнуться. — Девяностокилограммового трансвестита с плохой кожей? — послышался ответ. Слова соскакивали с языка со скоростью пули. — Да, она определенно лучше. Я наконец посмотрела на них, зная, что сейчас либо засмеюсь, либо заплачу. Два парня чуть старше двадцати глядели на меня так, словно никогда до этого не видели девушек. С вытаращенными глазами и отвисшей челюстью. Это даже заставило меня почувствовать себя немного лучше. Они напомнили мне мой первый год в старших классах, когда парни только начали обращать на меня внимание. Тот, что повыше, в причудливых клетчатых штанах, смутившись, отвел взгляд, а тот, что пониже, выглядел так, будто сейчас упадет в обморок. — О, привет! — сказала я, стараясь быть приветливой. Мой голос прозвучал ужасно визгливо у меня в голове. Я что, всегда так разговариваю? — Привет, — ответил парень пониже. — Привет, — ответил парень в клетчатых штанах. — Привет, — снова сказал парень пониже, на что его друг повторил, как попугай: — Привет. Я сглотнула. Ой-ёй. — Привет? — сказала осторожно, не желая их спугнуть. Это напомнило мне то время, когда мы с отцом охотились на оленей. Если напугать их — они убегут. Эти парни были как олени, особенно высокий мальчик-мужчина с потерянным выражением лица. Я понятия не имела, как к ним подойти. — Мы не хотели мешать, — наконец сказал тот, что пониже, нервно подходя ближе к двери, его друг следовал за ним, как приклеенный. — Мы живем напротив, — внезапно все обрело смысл. Это все-таки Калифорния. — О… это мило, — сказала я, улыбнувшись и гадая, из тех ли они парней, которых можно взять с собой по магазинам. Однако на высоком парне были самые отвратительные клетчатые штаны, что я когда-либо видела. Где вообще можно было купить такие? Парень пониже, похоже, понял, о чем я думаю. — Ох, нет, мы не живем вместе. Я имею в виду… — он поводил рукой в воздухе в полном замешательстве. — Мы живем вместе, но в раздельных гетеросексуальных спальнях, — второй парень кивнул, продолжая выглядеть потерянным. — О, хорошо, я — ваша новая соседка! — я рассмеялась и подошла ближе. — Пенни. — О! — сказал парень в очках. — Леонард, — он назвал себя, а потом указал на мальчика-мужчину: — Шелдон. Шелдон? Что это вообще за имя такое? Я улыбнулась им, и тут началась еще одна серия неуклюжих «Привет». После очередного неловкого момента: — Ну, хорошо… — Леонард выглядел так, словно не знал, что сказать. — Добро пожаловать в дом! — Ой, спасибо! — ответила я этим ужасающим писклявым голосом, который не узнавала. Все-таки прошлую ночь спала в машине. — Может, как-нибудь выпьем чашечку кофе? — О, здорово! — ответил Леонард. — Здорово, — ответила я. — Здорово, — вставил Шелдон-чудо-в-клетчатых-штанах. — Здорово, — снова сказал Леонард. Он был милым, как потерявшийся щенок. Мне хотелось его обнять. Второй парень до сих пор выглядел будто олененок перед колесами автомобиля. Затем был прелестный круг бесконечных «Пока», и они ушли. Минуты на две. Снова раздался стук в дверь. Я улыбнулась про себя, прежде чем открыть. — Привет, — вяло сказал Леонард, — снова… — Привет, — сказала я весело. Ну вот опять. Я подавила желание потереть виски. День обещал быть долгим. — В общем, — продолжил Леонард, — мы купили индийскую еду, — он приподнял бумажный пакет, — и я знаю, что переезд может быть тяжелым… Думаю, что во время стресса хорошая еда и компания могут дать положительный эффект! — он так старался, что показался мне безумно милым. Потом он начал говорить о том, что карри — это слабительное, и об испражнениях и чистой прямой кишке. — Леонард, я, конечно, не эксперт, но думаю, что в контексте приглашения на ужин лучше пропустить отсылки к испражнениям, — тот же быстрый поток слов вылетел изо рта парня повыше. А он умнее, чем выглядит. Я подавила ухмылку. — Так вы приглашаете меня поесть? — спросила, надеясь увести разговор к более приемлемому концу. — Ну да, — сказал Леонард, стараясь звучать уверенно. — О, это так мило! — воскликнула я, улыбаясь. — С радостью! И… остальное известно. Вроде того.