Соломенная шляпка

"Версальский мирный договор жестоко унизил Германию - падение великой державы" гласили заголовки газет во всех муниципальных канцеляриях Веймарской республики. Разрушенная и опустошенная империя, подписавшая себе смертный приговор через европейских политиков, отныне стояла на лезвии ножа. В канун нового 1920-го года страна пребывала в состоянии послевоенного шока, тем не менее быстро и успешно восстанавливаясь за счет стараний видного политика того времени Густава Штреземана, который довольно оперативно вывел Германию на один уровень с европейскими странами, избавив государство от международной изоляции. Прекрасный, умный и образованный господин Штреземан проживал со своей семьей в Мюнхене и лишь изредка интересовался тем, как поживает его племянник, ставший настоящей занозой в заднице немецкой теневой экономики. Его ставки на военные баталии, казалось, зачастую превышали все ожидания высшего руководства, благодаря чему к концу войны мало того, что юный семнадцатилетний Исаак избежал облавы со стороны полиции, так и сумел разбогатеть в разы, не без участия дорогого дядюшки. Поместье его, что уютно разместилось меж двух равнин в долине реки Изар неподалеку от Мюнхена, давно превратилось в место сбыта порабощенных, военнопленных и, безусловно, осиротевших детей из разоренных стран. Последние были подвержены особо строгому отбору - Исаак рассматривал каждого лично, подходя к делу со всей внимательностью, проверял вменяемость, требовал раздеться донага, и все с одной целью - сформировать в своей обители крепкий и ответственный штат, созданный только во имя утех молодого предпринимателя. Разумеется, официально это все скрывалось под набором домашней прислуги - бедным детям-иностранцам предлагались прекрасные условия для жизни, тепло и уют; они же, в свою очередь, лишь обязывались выполнять дела по хозяйству. Выбор был велик, но отбирались единицы, судьба остальных, произвольно отсеянных, надежно скрывалась охранниками, счастливчики же получали форму и тонкий кожаный ошейник, что плотно затягивался на нежной коже ребенка. Такими детьми фортуны можно было назвать стоящих неподалеку от входа в особняк итальянских близнецов лет шестнадцати, милую француженку, что сейчас безудержно плакала, закрыв лицо руками, или же коренастого по своим меркам испанца с диким волевым взглядом. Близился год с окончания войны, а к поместью Гольмейер продолжали прибывать экипажи с потенциальными кандидатами на роль "домашнего персонала". Парень привык начинать свое утро с завтрака своим любимым молочным кофе и осмотров новоприбывших, для него подобное стало чем-то вроде утренней зарядки. Это был среднего роста юноша, с коротко остриженными пепельными волосами, что придавало его образу особую дерзость; хищные "соколиные" глаза, обрамленные длинными ресницами, чуть изогнутые брови и вздернутый нос, тусклые губы и угловатый подбородок - все это внешне производило впечатление холодного и равнодушного человека. Каждый день десятки новых глаз, мокрых от слез, посиневших от недосыпа, испещренных складками от голода - в этих детях напрямую читалась вся та боль, что они претерпели, каждый момент, будь то гибель мамы под обломками горящего дома или же взрыв самолета, которым бесстрашно управлял отец. Им было что рассказать, но некому было слушать. И в те моменты, когда Исаак был занят, хоть это и оказалось редкостью для новобранцев, ребята собирались в комнате для прислуги и делились друг с другом радостью и горем, переживаниями и молитвами. Среди них были как крепкие и возмужавшие совершеннолетние, так и дети лет двенадцати, как, например, самая младшая из всех, маленькая, застенчивая неуклюжая румынка, что поливала растения в особняке с такой заботой, словно это была мечта всей её небольшой жизни. Они послушно исполняли свою работу, никто не смел ослушаться приказа молодого господина, ибо каралось это достаточно строго. Территория вокруг поместья надежно охранялась, у выходов из дома несли бессменную стражу дворецкие. Разумеется, дядюшка все предусмотрел - было бы крайне нелогично оставлять особняк в руках одного лишь мальца, возомнившего себя королем. Посему довольно часто поместье посещала мадам Гольмейер, тетушка Исаака, женщина мягкого характера, которую обожали все без исключения дети. "Приезжаю, как мама в детский сад" - шутила женщина каждый раз, как к ней выбегали радостные подростки. Они смеялись, но глаза их были пусты и безжизненны, это странное ощущение не оставляло мадам, заставляло сжиматься её сердце в каждый раз, как она смотрела ребятам в глаза; этому предшествовали многие беседы с племянником, но тот железно стоял на своем, а сердобольная тетушка не могла гнуть свою линию. И каждый раз она просто прощалась, обещая, что приедет снова. "Вы же заберете нас, мадам Гольмейер? Хотя бы Анну, она ведь совсем ребенок! Пожалуйста, просим вас..." Дама же просто отнекивалась, махала руками, лепетала, что нельзя и спешила в свою повозку, оставляя детей наедине с самими собой.

***

"Восстание коммунистов было подавлено правительственными войсками. Инициатор Макс Гёльц арестован, ведется поимка сбежавших" - глаза Гольмейера-младшего медленно пробежались по заголовку утренней газеты, и довольная ухмылка озарила молодое лицо самоназванного короля. День начинался с хороших вестей, в конце концов, ничто не мешало ему праздновать свою маленькую победу, пока диктат оставался в руках правительства. Да и сегодня мадам брала себе вынужденный выходной по состоянию здоровья, а потому Исаак уже места себе не находил, сладко потягиваясь в постели и ожидая первого подарка, который не заставил себя ждать и раздался робким стуком в двери, которые медленно распахнулись, и на пороге комнаты показалась Мари, та самая француженка, миловидная девушка с кукольным личиком и темными слегка вьющимися волосами. - Новая форма горничной тебе к лицу, Мари, - смерив девушку взглядом, звучно процедил парень. - Приготовила как я и попросил? - Д-да... - неуверенно отозвалась девушка. - Мокачино по-немецки. В-вот... пожалуйста, попробуйте. Она спешно подошла к постели немца, поставила поднос на прикроватную тумбу и бережно подала чашку своему хозяину. Приняв напиток из рук Мари, Исаак по буржуйской привычке повел носом над чашкой, вдыхая аромат кофе, чуть поболтал его и сделал первый глоток. Потом еще один, причмокнул, взглянул в сторону окна. - Открой шторы, Мари, - вновь подал он голос. - Да, конечно, - ответила девушка, поднялась в полный рост, подбежала к окну и распахнула тяжелые бордовые шторы и вернулась к постели хозяина. - Как вам кофе? - Куда ты смотришь?! - вдруг повысил голос немец, внимательно проследив за траекторией взгляда служанки. - А... н-нет, что вы, - осекшись, забормотала она, размахивая перед собой руками. - Я просто заметила небольшое пятнышко на вашем одеяле, в районе пояса... ай! В итоге приготовленный мокачино оросил девушку с головы до ног. - Кофе такая же дрянь... - отирая губы, выдал Исаак. - Как и ты сама. Позови сюда Бруно, пусть вытрет пол. Она не могла ничего сказать, губы ее дрожали, но лишнее слово могло дорогого стоить, поэтому девушка лишь тихо кивнула и, незаметно потирая ошпаренные ладони, покинула комнату. Шмыгнув носом, юноша отставил опустевшую чашку обратно на поднос. - Этот мокачино... - задумчиво проговорил он, глядя в открытое окно. - Был очень вкусным. Ему легче было состроить внезапную сцену, чем действительно признать чьи-то таланты; ужасное качество - нежелание поднять ближнего до своего уровня однажды уже вышло ему боком, и делать старых ошибок Гольмейер-младший был не намерен. К нему с ведром наперевес уже двигался тот самый испанец, что славился своим своеволием. Полотняная рубаха и холщовые штаны были его единственным одеянием, как уборщика, из-под прядей жестких смольных волосы на немца смотрели большие карие глаза. Один глубокий вдох, и Бруно со сдержанной вежливостью (как же сложно она ему дается) говорит, что уберет все в считанные секунды. За его спиной, как за относительной преградой, прячется француженка, оттирая платочком кофейные пятна на новой униформе. Наблюдая за этой ситуацией, Исаак уже расписывает прекрасный сценарий - он словно режиссер сей драмы, а они - действующие лица. Он творит ситуацию, а они - жертвы, что вынуждены искать выход из сложившейся проблемы. Немец щелкает пальцами, привлекая внимание обоих, и переворачивается на живот, поудобнее устраивая голову на подушке. - Бруно, сделай мне массаж, - с приятной улыбкой подает голос Исаак. - Давай... не медли. Я знаю, ты умеешь. Мари лишь провожает парня жалобным взглядом, а испанец, потирая руки, подходит к постели и опускает их на горячую спину немца. - Уууу, аж мурашки, - с усмешкой выдает тот. - Сядь на бедра, мне так удобнее. Пошевеливайся! Не растягивай момент... Юноша смиренно выполняет приказ, нервно поджав губы; перед ним абсолютно обнаженный господин, беззащитный и расслабленный, но он не может пойти против себя, как только руки тянутся к шее, доброе сердце заставляет чуть ли не плакать. Этот парень просто не мог взять и лишить жизни человека... его руки растирающими движениями начинают массировать спину Исаака, позволяя тому откровенно постанывать в подушку. - Я м-могу идти? - подает голос девушка и аж вздрагивает, видя взгляд хозяина. - Нет, - кратко выдыхает он. - Ты стоишь здесь... и наблюдаешь. Мари и Бруно вновь пересеклись взглядами, они, кажется, уже с самого утра догадывались, к чему это могло привести. Без зазрения совести испанец исполнял свою обязанность, аккуратно давил на каждый позвонок, пощипывал, стучал по ребрам, и руки его опускались все ниже. - Еще ниже, Бруно, давай, - с ехидством в голосе потребовал Исаак. Парень закусывает губу и чуть отползает, стягивая одеяло с ягодиц немца. Касается руками нежной плоти и сжимает, заставляя парня невольно прогнуться и сладко всхлипнуть. "Ещее... давай еще!" Испанец повинуется, а молодой господин стонет все откровеннее; Мари даже боится закрыть глаза руками и с ужасом в глазах смотрит на сие действо. - Мммнгх... хороший мальчик, - закатывая глаза от удовольствия, протягивает немец, сжимая руками простынь. - Еще... давай же, сожми сильнее, растяни.. охх... да, сучонок, да-а! Я уже чувствую его, Бруно. Давай, вставь мне, тварь... По глазам француженки невольно бегут слезы, а испанец зажмуривается, пытаясь воспринять это как плохой сон. Да, против тела не попрешь, и парень уже был возбужден стонами и ахами Гольмейера, потому лишь стянул через голову рубашку, а следом, приподнявшись с тела немца, избавился и от штанов, давая волю возбужденному члену. - Не смотри, Мари... пожалуйста, - шепчет он одними губами, размазывая выступившую от напряжения смазку по головке. Пристраивается ближе, практически ложась на Исаака, и медленно входит в по инерции сжавшееся кольцо мышц, доставляя массу ощущений как себе, так и обезумевшему хозяину, старается двигаться увереннее, проталкивается внутрь все глубже с каждым толчком, заставляя мечущегося по постели немца стонать вперемешку со слезами и смехом. - Боже... ты охеренен... малыш, - вылетают обрывками его слова, и он резко вздрагивает, как только Бруно входит в него до конца, непроизвольно касаясь кончиком носа плеча Гольмейера. - Давай еще... быстрее, сука, двигайся, быстрей! Не выдерживая, Исаак, пользуясь моментом, как только Бруно покинет его нутро для передышки, резко нападает на испанца и валит того под себя, тем самым пробуждая так полюбившиеся ему доминантные нотки. - А теперь не двигайся! - командует немец, после чего берет истекающий смазкой член брюнета в свои руки и, направляя его, аккуратно вводит в свою дырочку, кусая в кровь губы от наслаждения. - Да-а... я сразу понял, испанцы горячие ребята. Радуйся, что ты здесь, мразь... ммм, Боже, это великолепно! Немец, не сдерживая себя, откровенно скулил на всю комнату, каждый раз выгибаясь дугой, как только Бруно пробивал его насквозь, и в безумном порыве страстей дрочил себе свободной рукой. Движения его становились все быстрее, а толчки все яростнее, буквально разрывая юного мазохиста, да и испанец уже хотел как можно скорее прекратить это наказание, из-за чего, не удержавшись, схватил парня за запястья и потянул на себя, глубоко проникая в немца и заставляя того аж всхлипнуть; слезы брызжут из его глаз, и он, как настоящая шлюха, начинает двигать тазом, насаживаясь все сильнее. Еще несколько движений, несколько рывков... и они кончают почти одновременно, Исаак расплескивает семя по груди испанца, а он же в порыве оргазма не может отпустить хозяина, с испугом ощущает, как кончает в него сгустками спермы и оставляет борозды на нежных запястьях Гольмейера. Парень с болезненным шипением слезает с обмякшего члена и падает в безграничные объятия мягких одеял. Его взгляд довольно резко меняется на примитивный, отхлынувшие гормоны дают место здравой рассудительности. - Пошли вон... оба! - нервно кричит тот, и ребята спешно покидают комнату, Бруно даже не успевает натянуть на себя брюки, решая переодеться вне пределов комнаты. - Какой же он... сука... классный, - тяжело дыша, усмехается парень, вспоминая, что сегодня к утру у него назначена встреча с партнером по сделкам, до которой оставались считанные часы. Удрученно клацнув зубами, Исаак с тихим скрипом поднимается с постели, поглаживая поясницу. Толком не растянув себя... с огня да в полымя - так мог только он. После вынужденного душа выйдя на балкон, Гольмейер облокотился о перила и задумчиво оглядел свои владения. Прямо под ним раскинулся огромный сад, в котором развивалось собственное хозяйство. Отсюда было видно, как близняшки занимались доярством в коровнике, как мальчишка с безумно красивыми вьющимися волосами, по национальности вроде бы чех, бродил вокруг пасеки, окуривая пчелиные ульи. Жизнь мирно текла своим чередом, несмотря на все попытки эгоистичного властелина осквернить их жизнь. Сейчас они... смеялись. Улыбались, общались между собой, это не могло не напрягать холодное сердце Исаака. Он хотел было уже окликнуть мальчишек, как вдруг взгляд его заприметил еще одного. Немец даже перевесился с балкона, повнимательнее стараясь разглядеть паренька. Нифига не получалось из-за того, что голову его покрывала соломенная шляпка, он был одет в красную рубашку с коротким рукавом и бежевые шорты, на ногах были обычные шлепанцы, но с какой заботой он сейчас кружил над одной из грядок... рвал сорняки, перекапывал почву, сажал семена, тут же поливал их теплой водой из лейки. Трудился, в общем, как пчелка над цветком. - Его зовут Марко, сэр, - неожиданно возник грубый мужской голос за спиной Исаака, заставляя его истерически заорать и намертво вцепиться в перила. На парня смотрел мужчина лет тридцати, с аккуратно убранными назад волосами, едва видневшимися усиками и ямочками на щеках. Облаченный во фрак и белые перчатки - это был один из четырех дворецких поместья Гольмейер, сэр Вольф, что не в первый раз уже умудрялся напугать бедняжку-немца со спины. Зачастую Исаак даже обходил его стороной... боялся. Иногда его одолевало чувство, что эта четверка не подчиняется ему, а контролирует. Подогревал это чувство тот факт, что мужчины были отобраны собственноручно мадам Гольмейер, в намерениях которой сомневаться не приходилось. - Так как... его зовут? Еще раз, - придя в себя, деловито поинтересовался парень, снова глядя на маленького трудягу. - Марко, сэр, - повторил Вольф, кашляя в кулак. - Он работает садовником. - Почему я его не помню? - нахмурившись, поинтересовался юноша. - Потому что вы не осматривали его, - резонно заметил дворецкий. - Его привезли отдельно, позже остальных, когда ваше благородие уже изволило обедать... - Сколько он уже работает? - Около трех недель. Весенний теплый ветерок настиг балкон в полной тишине. Будь у Исаака способности к изменению климата, он бы непременно окунулся в черное облако отчаяния и негодования. Как можно было не замечать эту малявку почти месяц?! - Что он делает? - решил напрямую задать вопрос парень, искоса поглядывая на мужчину. - Сажает морковь, сэр, - с невообразимой важностью ответил Вольф. - Морковь? В марте? Серьезно? - приподнимая брови, переспросил немец, сомнительно усмехаясь. - Да и какая нахер разница? Я ненавижу морковь! Почему он сажает эту ебаную морковь?! - Между прочим, итальянский золотой сорт. - Да мне по барабану, что это за сорт! - Может вам стоит спросить у него самого? - Так и сделаю, - решительно кивнул Исаак и, аккуратно минуя дворецкого, вернулся в комнату. Сменив халат на повседневно-деловые брюки и белую рубашку, он закатал рукава, расстегнул пару пуговиц, натянул на ноги сапоги и, взяв под мышку сегодняшние новостные сводки, вышел из комнаты. Даже нет, вылетел, ибо его уже просто распирало от гнева.