WOAS. Klaroline. Klaus and Caroline.

[В обмен на жизнь Дэймона Клаус забирает не Стефана, а Кэролайн] — Ты чудовище, — презрительно бросила Кэролайн в лицо своего вынужденного компаньона, когда он галантно открыл для нее дверцу автомобиля, чтобы она могла выйти. — Правда, милая? — мягко улыбнулся Клаус, демонстрируя очаровательные ямочки на щеках и очень натурально потупив взгляд, напомнив при этом: — А что насчет твоих друзей? — А что не так с моими друзьями? — голос Кэролайн прозвучал излишне резко, и первородный безошибочно уловил в нем отчаяние и тоску. Он был на верном пути в своей любимой тактике манипуляций. — Они, конечно, не чудовища? — гибрид протянул девушке руку, жест простой, но уверенный. У нее не было иного выбора, кроме как вложить свои прохладные пальцы в его теплую ладонь и позволить ему ухаживать за собой: она ушла с ним добровольно и было бы нелепо шарахаться теперь от него каждую секунду. — Что ты пытаешься мне этим сказать? — бросив на первородного быстрый взгляд, Кэролайн выбралась из машины и огляделась. Они съехали с дороги и остановились у кромки леса. Ей не особенно хотелось идти в чащу — особенно в этих чудесных туфлях, особенно в этом нежном платье… Но разве был у нее теперь выбор? — Я пытаюсь сказать тебе, что твои друзья не задумываясь отдали тебя мне, словно агнца на заклание, а ты почему-то все равно считаешь монстром меня. — невозмутимо произнес Клаус у девушки над самым ухом, и она вздрогнула. — Не подкрадывайся, — буркнула она сердито. — Это все? — в глазах гибрида зажглись веселые искорки. — Будешь злиться на меня, а тему предательства проигнорируешь? — Они не предавали меня, Клаус, — процедила Кэролайн сквозь зубы, но во взгляде ее не было той же уверенности, которую она вложила в голос. — В самом деле? — насмешливо склонил голову гибрид, и их с Кэролайн лица почти соприкоснулись. Девушка невольно затаила дыхание — Клаус и пугал ее, и одновременно вызывал в ней какой-то необъяснимый трепет. Этому непостижимому созданию была тысяча лет — в его глазах скрывались многовековые тайны и познания, и Кэролайн ощущала себя рядом с ним бесконечно никчемной, очень уязвимой и… Особенной. Да, особенной. Ведь он выбрал ее себе в спутницы — по совершенно неизвестным ни ей, ни остальным, причинам. — Милая, они сказали, что это только твой выбор, — ласковый шепот звучал нарочито, но все равно ласкал слух, и Кэролайн невольно смежила веки, вслушиваясь в бархатные и тягуче-сладкие интонации этого голоса. — Но это ложь. Еще до того, как они заговорили об этом с тобой, они уже пообещали мне тебя. Стефан и Елена. Они выбрали Дэймона в тот же миг, когда я назвал им цену. Но если тебе легче считать чудовищем меня… Что ж, я позволю тебе это. Я позволю тебе это, и еще много других безумств, потому что я — тот единственный, кто оценил тебя по достоинству в тот самый миг, когда впервые увидел. Твой гибкий стан, твое милое лицо, чудесные волосы и восхитительно вздорный характер… Кэролайн, ты станешь моим бриллиантом. И я готов потратить сотни лет на огранку, потому что уверен, что когда закончу работать, то буду награжден сполна. Ресницы Кэролайн трепетали, дыхание сбилось, и когда она ощутила, что пальцы гибрида невесомо и очень нежно коснулись ее запястья, то все ее тело словно бы прошиб разряд электрического тока. Она внезапно осознала всю трагедию ситуации — Клаус не лгал ей, Стефан и Елена предали ее, словно бы она была их вещью, просто обменяли ее на благополучие Дэймона, позабыв о том, что у нее есть своя жизнь, о том, что ее есть кому оплакивать, о том, что она обладала своими мечтами и желаниями. Она внезапно осознала, что груз этого предательства сведет ее с ума, если только… Если только она не доверится Клаусу. Если только не позволит ему помочь ей. — Что мне делать с этим, Клаус? — едва слышно шепнула она, невольно прильнув к первородному, прикоснувшись своей щекой к его щеке. — Позволь горечи уйти, Кэролайн. Чувства не должны диктовать, как тебе жить. Просто… Выключи… Это… Она сделала еще один прерывистый вдох, и позволила своей вампирской сущности откликнуться на этот зов — на зов того, кто за тысячу лет научился справляться с тоской и болью. Когда она распахнула глаза, на дне ее зрачков притаилась тьма. Клаус улыбнулся и переплел ее пальцы со своими — таким простым и таким правильным жестом. Кровь, которую он проливал после этого, казалась ей удивительно алой, а жестокость, которую он проявлял — бесконечно притягательной. Она училась у него — и ее собственные кровавые реки выходили из берегов. Она была лучшей ученицей в школе, и таковой и осталась в объятиях тьмы.