40 недель

28 недель

      Непреодолимые порывы. Трис не может скрыться от них. Иногда материнский инстинкт становится подавляющим, и она коротает день, одержимо стирая пеленки, ползунки и крошечные пары носков. Они возникают и у Тобиаса. Однако если порывы Трис по-своему милы и очаровательны, то у него это чистый мазохизм.       Он вводит иглу в шею, зная, что совершенно не обязан терпеть поджидающий его ад. Но вовсе не логика заставляет его снова и снова проходить пейзаж страха, а эмоции. Эмоции редко бывают логичны. Будь это не так, он бы и на пятьдесят футов не приблизился к этой комнате.       Он закрывает глаза и почти сразу же чувствует, как ветер на крыше небоскреба Хэнкока врезается в его тело. Его отбрасывает на несколько дюймов, прежде чем удаётся восстановить равновесие. Хотел бы он контролировать симуляцию, как Трис; просто представить ее здесь, чтобы она напомнила ему о том, что реально, а что нет. Но это невозможно, так что он бежит. Легче никогда не становится. Инстинкт самосохранения бьет его в живот, заставляя сгруппироваться и упасть со здания, вместо того, чтобы спрыгнуть.       Сто этажей пролетают, земля все ближе и ближе. Он может думать лишь о том, что не сможет приземлиться на ноги, и представляет, в какое же пятно его расплющит.       Как оказывается, ни в какое, но падение лицом вниз на пол комнаты пейзажа страха вышибает из него дух. Едва он успевает перевернуться и попытаться вдохнуть, как вокруг начинают со скрежетом сдвигаться стены. Он сворачивается калачиком и пытается дышать, а стены сжимаются плотнее. Он пинает их, хотя и знает, что это не избавит его от страха.       Он начинает пытаться успокоиться, когда колени болезненно вдавливает в грудь. Обманывает программу, чтобы двигаться дальше. Он думает о Трис, о том единственном разе, когда взял ее в свой пейзаж, о её трепещущем, как птица, сердце под его рукой. Это первое в длинной череде счастливых воспоминаний, которые он прокручивает в голове. Поначалу это трудно: он не может забыть о замкнутом пространстве и сосредоточиться на картинах, но в конце концов это срабатывает.       Когда стены исчезают, Тобиас пытается напомнить себе, что уже наполовину справился, но в сравнении со следующими двумя страхами первые кажутся детскими игрушками. Но это все равно слегка утешает, учитывая, что будет дальше.       Детали всегда меняются, но конечный результат — смерть Трис — всегда одинаков. Он видел, как она умирает сотней способов, сотню раз, и это никогда не становится легче. На этот раз первыми до него доносятся ее хрипы и стоны. Даже не поворачиваясь к картине, созданной его поврежденным мозгом, он уже знает, что увидит.       Трис лежит на больничной койке. Волосы прилипли к коже от пота, руки так схватили перила, что костяшки пальцев побелели, и она тужится. Доктор Гонсалес тоже здесь. Ее внимание сосредоточено на том, что происходит под простыней, натянутой на коленях у Трис.       — Этот ребенок никак не родится, — всхлипывает она. — Они говорят, что он уже почти вылез, но это не так.       Те же самые слова, что она сказала ему, когда рожала Бенджамина. И он повторяет то, что говорил ей тогда.       — Он просто упрямый, как его мама, — начинает он, надеясь, что счастливых воспоминаний хватит, чтобы преодолеть страх и остановить моделирование, прежде чем станет хуже, но ему всегда не везет.       Он в отчаянии произносит слова, которые, к собственному удивлению, помнит даже пять лет спустя. Врач что-то говорит, но они игнорируют ее.       — Останься со мной, — неуверенно, как и прежде, просит Трис.       Ему невыносимо хочется пообещать «всегда». Быть рядом с ней отныне и навечно. Но он не может — не в этот раз. Он отводит волосы с ее лица, прижимается к ней лбом и говорит:       — Я люблю тебя, Трис. Очень сильно.       Он удивлен, что может произносить эти слова. Они не выходят по собственной воле — сопротивляются, царапаются, причиняют острую боль в горле. Он целует ее, нежно и долго, затем уходит.       Этого не хватает, чтобы остановить симуляцию, но он отказывается смотреть, отказывается позволить этим картинам гноиться, мучить и разрушать то, что должно быть самым счастливым временем для него и Трис. Но он не может не слышать звуки. Каждый раз, когда она его зовет, он слышит. Каждый раз, когда она напрягается и кричит, тужась, он слышит это.       Тобиасу кажется, что его разрывают на части. Ее голос потрошит его, отделяет ленты кожи от плоти. Но нервы остаются при нем. Когда крики превращаются из расстроенных в первобытные, грудные звуки боли — предсмертные звуки существа, которого покидает жизнь, — они отчаянно пытаются следовать за ней.       Он слушает, как она умирает. Каждую мучительную секунду. Слушает панику врача, боль Трис. Ее голос зовет его все тише и тише, пока не затихает совсем. Тогда единственными звуками остаются те, что издает он. Он не пытается сдержать горе. Здесь нет никого, кто мог бы это заметить, кроме него самого, так что нет нужды скрывать свою слабость.       Трис однажды сказала, что эти слезы и любовь, которая их вызвала, делают его человеком. Если это так, то сейчас Тобиас совсем не хочет им быть. И здесь его желание вот-вот исполнится.       Как только его дыхание и сердечный ритм приходят в норму, появляется Бенджамин. Тобиас не раз задумывался о порядке, в котором представлены страхи: один способствует появлению следующего, или же они просто идут от плохого к худшему.       На руках Бена синяки в форме пальцев. Он стоит неподвижно, словно одежда скрывает кое-что похуже. Тобиас все об этом знает.       — Ты бьешь меня, потому что ты меня не хотел? — отрывисто спрашивает он.       Этот же вопрос он хотел задать Маркусу каждый раз, когда чувствовал на спине ремень, или когда стены шкафа медленно сближались и душили его.       За те пять лет, что Бенджамин появлялся в его пейзаже страха, Тобиас ни разу не говорил ему правду. Но сегодня ни на что другое не хватает сил.       — Не хотел, — мертвым голосом произносит он. — Я не хотел тебя и ненавидел, потому что твоя мать любила тебя больше, чем меня.       Синяки не исчезают, но выражение лица Бенджамина переходит от ожидания к омерзению, отвращению и предательству, и об этом Тобиас тоже все знает.       Когда воображаемый Бенджамин исчезает, Тобиас ещё долго сидит на полу, пытаясь прийти в себя, потому что бесстрашие — не главное в жизни. Главное — это действовать, несмотря на страх.

30 недель

      — Итак, чем хочешь заняться на выходных? — спрашивает Тобиас за ланчем.       — Уборкой, — стонет она, словно это самая приятная вещь в мире.       — Уборкой?       — Да, хочу убраться в квартире — по-настоящему убраться — и сделать перестановку в комнате Бена, чтобы можно было поставить кроватку.       — Обустраиваешься, да? — хмурится он. Во время первой беременности он этого не замечал, но на этот раз все иначе.       — Просто делаю то, что должно быть сделано, — отвечает она, возвращаясь к реальности и полному отсутствию энтузиазма у Тобиаса. — У нас не будет на это времени, когда появится новорожденный.       — Новорожденный, который не будет спать в кроватке еще несколько месяцев, потому что будет в люльке в нашей комнате, — напоминает он.       — Это даст Бену время привыкнуть к переменам. И ты не обязан с этим помогать — с уборкой я справлюсь, а вы с Беном можете побыть у Зика.       — Нет, — говорит он не терпящим возражений тоном.       Возможно, ему не нравится вспоминать о том, что в первый раз она занималась приготовлениями для ребенка без него; возможно, он все еще беспокоится о ней после своего последнего пейзажа страха. Наверное, понемногу и того, и другого.       — Так что же эта уборка в себя включает?       Трис смотрит на него с извинением в глазах, доставая из-под стола немного скомканный список. Он читает и отвечает долгим страдальческим взглядом.       В субботу утром он выбирается из кровати с таким же выражением лица. Они приступают к работе. Дают Бенджамину простые задания. Тобиас берет все то, что может привести к травме, на себя. Сам отодвигает холодильник подальше от стены, чтобы пропылесосить охлаждающие катушки. Потому что это нужно сделать.       Это долгий и трудный день, а Бену всего пять. У него случается срыв, во время которого Трис хочется ответить «потому что я мама, вот почему», но вместо этого она тратит десять минут, терпеливо объясняя, почему нужно упаковать одежду, которая ему не подходит, игрушки, в которые он не играет, чтобы освободить место для брата. С его лица все равно не сходит недовольное хмурое выражение, но именно поэтому они занимаются уборкой сейчас, а не позже: чтобы Бен мог привыкнуть к изменениям.       В конце дня их квартира чиста, и Трис впервые чувствует, что может принести домой ребенка. Пока Тобиас помогает Бену с ночным купанием, она сидит в кресле качалке в детской комнате — на ее губах появляется улыбка при этой мысли — и осматривается. Кровать Бенджамина пододвинута к одной стене, колыбелька зеркально отражает ее положение у противоположной.       Между ними стоит новый большой комод, одна половина — для вещей Бена, другая для ребенка. Он красиво обрамлен двумя деревьями, которые Тори нарисовала на стене перед рождением Бенджамина. Трис праздно размышляет, сможет ли убедить ее написать в середине имена мальчиков. Конечно, им еще предстоит выбрать имя для малыша, которого они пока прозвали «тыковкой». Еще одна забота, но для другого дня.       Бенджамин выходит из ванной и сонно ковыляет к маме, останавливаясь, чтобы ее поцеловать, а затем падает в постель и почти сразу засыпает.       — У тебя болит спина? — бормочет Тобиас, помогая ей встать.       — Я почти на восьмом месяце беременности, Тобиас, — с усмешкой говорит она. — Все болит.       Они принимают душ и забираются в постель. Трис ложится на бок и поглаживает пальцами колючую щеку Тобиаса.       — С тобой мне гораздо легче, — бормочет она, немного боясь, что он неправильно поймет, но все равно желая поговорить об этом. — Я любила Бена еще до рождения, но хотела, чтобы ты был рядом.       — Мне жаль, что меня не было, — говорит он, ловя ее руку и целуя ладонь. Эти слова он повторяет множество раз, но всегда говорит искренне.       — Теперь ты здесь, вот что важно, — напоминает она.

32 недели

      Весна приходит, как и всегда: с порывистыми ветрами, которые совсем не подавляют нарастающую жару, а лишь делают её душной и тягостной. По крайней мере, так считает Трис. Отчасти дело в беременности — дополнительный вес и кровь нарушают её терморегуляцию. Походя несколько кварталов между Шпилем и начальной школой, она не может не проклинать солнце, которое жжет ее бледную кожу и заставляет пот течь по спине, добавляя еще несколько вещей к списку неудобств.       Как и во время предыдущей беременности, у нее случаются дни, когда она совершенно вымотана. Она устает от ломоты и болей, которые настигают ее, что бы она ни делала; устает, потому что не может из-за них спать. Устаёт от того, что не может сделать глоток воды без необходимости бежать в туалет.       И она устала от безумного аппетита, который возникает в любое время дня и ночи. Вчера она проснулась в три часа утра и почти забралась на кухонную стойку, пытаясь достать банку маслин, потому что они казались идеальным дополнением к мятным леденцам, которые она сосала. Так и было. Но малая часть разума, не затронутая гормонами беременности, знает, насколько это противно. А остальная часть хочет ещё, даже сейчас.       Единственный плюс состоит в том, что она пока не начала переваливаться. Равновесие, впрочем, у нее уже не то, а конечности иногда кажутся потерянными и непослушными. Но она по-прежнему может брать Бенджамина в парк и тяжело тащиться следом. А когда они плавают, она чувствует себя блаженно невесомой, так что всегда ждет этого момента с нетерпением.       Несмотря на все это, она прилагает все усилия, чтобы каждый день встречать сына из школы. После рождения ребенка ей придется стать наблюдателем, мамой-наседкой — по крайней мере, на некоторое время. Она еще не примирилась с этим, и хотя Тобиас быстро шикает на сына, когда об этом заходит речь, она знает, что и Бен тоже не смирился. Она не хочет, чтобы он чувствовал себя ущемленным и забытым, даже если это в некоторой степени будет неизбежно, как бы они с Тобиасом ни пытались это предотвратить.       Как и каждый день, Бенджамин сбегает по ступенькам, приветствуя маму заготовленным поцелуем и делясь захватывающими рассказами о школе. Они, по обыкновению, встречаются с Шоной и Зои и вчетвером идут в парк; Бенджамин и Зои бегут впереди, Трис и Шона замыкают шествие. Последняя не носит свои механические ноги все время, — говорит, что они утомительные и громоздские — но, как и Трис, прилагает усилия, чтобы ежедневно с этим справляться.       Они сблизились за эти годы. После рождения Бенджамина Шона стала настоящим спасителем: всегда была рядом, чтобы дать совет или побыть жилеткой, потому что тоже прошла через все это. Иногда они с Зиком просто появлялись и забирали Бенджамина, чтобы Трис и Тобиас могли получить несколько драгоценных часов сна: если вы не спали полтора дня, потому что у вашего ребенка колики, нет ничего более ценного.       Молодая пышная трава так приятна, что они скидывают ботинки, позволяя нежным лезвиям щекотать между пальцев ног, продолжая прогулку. Бен и Зои бегут по широкому пространству в центре парка к деревьям, которые его окаймляют. Для них это нечто среднее между природным тренажерным залом и полосой препятствий. Они перемахивают через низко свисающие ветви, зигзагами носятся между стволами. Когда прилив энергии отступает, начинают охоту за сокровищами, пытаясь найти самый симпатичный или самый интересный камень, лист или цветок.       Зои находит воробьиное перо, а Бенджамин — гнездо, из которого оно упало. Они кружат под деревом, пытаясь найти лучшую точку обзора. Бен смотрит с тихим благоговением, очарованный лысыми пищащими птенцами. Его тон приглушенный и взволнованный, когда он говорит:       — Мама, смотри! Смотри! — он машет, чтобы она подошла, но просит не двигаться слишком быстро, чтобы не напугать их.       — Думаю, мы знаем, куда он пойдет, — хихикает Шона, как только они с Трис усаживаются в тени в нескольких футах от него.       — Это больше не имеет значения, — хмурится Трис, в раздраженно срывая травинки. Теперь все совсем не так, как это было во времена их взросления.       Фракции все еще существуют, но теперь они скорее напоминают группы людей, которые специализируются в конкретной области, живут и работают вместе. Дружелюбие занимается пищевой промышленностью и научными достижениями, которые повышают производительность и улучшают качество еды. Бесстрашие обеспечивает охрану и защиту, рука об руку с Бюро. Эрудиция поставляет в больницы врачей и персонал, а также специализируется на медицинских исследованиях, но под строгим надзором. Отречение — безымянные, безликие винтики правительственных учреждений, которые существуют, чтобы все работало. Искренность обеспечивает наличие судей и адвокатов, чтобы убедиться, что каждый получает по справедливости, а также предоставляет объективную информацию общественности.       Афракционеры по-прежнему существуют, но их жизнь изменилась до неузнаваемости. У них есть дома, работа и возможности. Они водят автобусы и поезда, собирают мусор, ремонтируют дороги и выполняют прочую неблагодарную работу, которая имеет огромное значение для любого города. В Совете у них есть представители, как и у любой из пяти фракций. Но самое главное — их дети получают образование вместе со всеми остальными, и относятся к ним так же, как ко всем остальным. Когда Тобиас был на Совете после войны и падения Бюро, это стало одним из первых крупных изменений, которые он лоббировал, и он до сих пор больше всего им гордится.       — Не имеет, — безразлично говорит Шона. — Но если мы проведем тест, он будет Дружелюбным. Несомненно.       Очевидно, некоторым людям по-прежнему трудно оставить старые привычки, но прошло ведь всего несколько лет, напоминает себе Трис. Воспитание нелегко забыть.       — Не проведем, — категорично отвечает она. — И ему всего пять. Никто не знает, каким он станет, когда придет время.       Шона милосердно меняет тему, рассказывая, что Мэтью и Кара ведут разработки по созданию более совершенной пары механических ног. Она не видела их уже очень давно: порой это нелегко. Они очень напоминают ей Калеба. Иногда это хорошо, а иногда просто больно — видеть искру любопытства и жажды открытий в их глазах и знать, что она никогда больше не увидит Калеба.       Что-то из этих мыслей, должно быть, отражается на ее лице, потому что когда Зои заявляет, что готова уйти, Шона мягко спрашивает Трис, все ли в порядке. Та отмахивается неубедительным «Все хорошо, просто устала», но Шона не любопытствует. Бенджамин садится рядом с ней и кладет голову на плечо, прося остаться еще немного, что они и делают.       Но она все еще думает о Калебе, когда Бен говорит о птичьих маме и папе, заботящихся о птенцах, а она отвечает:       — Малыши тоже друг о друге заботятся.       — Ты говоришь, как папа, — хмурится он.       — Да?       — Ага, он говорит, что я буду помогать ухаживать за Тыковкой, и он будет ходить за мной по пятам и думать, что я клёвый, потому что я его старший брат.       Трис смеется легко и звонко — смехом своей матери, — но это правда.       — Это потому, что у него никогда не было брата.       — А у тебя? — с любопытством спрашивает Бен.       — У меня был, — медленно говорит Трис. Эти слова впервые не причиняют ей боли. Она немного рассказывает ему о Калебе, о взрослении, когда они еще были близки, прежде чем он сделал то, что она до сих пор не совсем ему простила. Когда Бен спрашивает, где он сейчас, Трис говорит, что он мертв, и на этом заканчивает, потому что эти слова по-прежнему ранят.       — Но я любила его, — добавляет Трис. — Даже когда он меня бесил, я все равно его любила, пусть и не очень сильно. — Бенджамин морщит лоб в замешательстве, потому что для него любить кого-то — это все равно что быть с ним одним целым, и он не понимает, о чем говорит Трис. Она снова смеется, ерошит его волосы и говорит: — Ты узнаешь когда-нибудь.       — Как думаешь, Тыковка меня тоже полюбит? — спрашивает Бенджамин, лежа на траве, закинув руки за голову, до странности похожий на отца.       Трис тоже ложится, повторяя его позу.       — Думаю, да. Может, он уже тебя любит.       — Но я с ним еще не встречался.       — Да, но он тебя слышит. Он всех нас слышит, когда мы разговариваем. Когда ты был внутри меня, папа читал тебе, и ты становился счастливым. Он всегда тебя успокаивал, а ты был очень терпелив и ни слова не пропускал. Когда Тыковка тебя слышит, он иногда волнуется и двигается, словно хочет играть. — Это не правда и не ложь, просто Трис так считает.       — Иногда?       — Ну, ты не так уж часто с ним разговариваешь, правда?       — Можно, я сейчас с ним поговорю? — спрашивает он, садясь и устраиваясь рядом с ее животом.       — Конечно.       Он открывает и закрывает рот, хмурясь.       — Я не знаю, что сказать, — сдается он.       — Почему бы тебе не рассказать ему о птенцах, он ведь пока не может их видеть, — предлагает она.       И он рассказывает. Поначалу неуверенно, запинаясь, а потом с воодушевлением, когда Трис кладет его руку на живот и он чувствует движения и пинки Тыковки.

36 недель

      Сны Тобиаса — в основном чепуха, сюрреалистичные видения гиперактивного воображения, но перед пробуждением они соединяются в связные видения о нем и Трис: поле, закат, мотоцикл и обещание.       Это красиво. Но то, что приветствует его, когда он открывает глаза — лучше. Бенджамин прижимается к Трис, теплый и тихий. Рука поглаживает выпуклость ее живота, а лицо сосредоточенно морщится, пока он пытается ощутить движения ребенка.       — Чувствуешь? — шепчет Трис в волосы Бена с легкой улыбкой на губах.       — Да, — выдыхает он, словно боится развеять чары.       — Он делает сальто, совсем как ты; ты порой мне всю ночь спать не давал, — хихикает она.       Бенджамин хитро усмехается в ответ, прижимаясь ближе. Трис убирает его руку с живота, целуя ладонь, затем прикладывает к сердцу.       — Думаю, сейчас Мэтью снова уснет.       — Мэтью? Серьезно? — сонная хрипотца в голосе Тобиаса не скрывает недоверчивую интонацию.       Трис слегка вздрагивает от удивления: она не заметила, как Тобиас проснулся. Она не успевает ответить: Бенджамин неуклюже перебирается через нее, чтобы поцеловать папу, радуясь, что он не спит и можно больше не вести себя тихо.       — Я думаю, мы должны назвать его Кристофер, — объявляет Бен, садясь рядом с Трис. — Но мама сказала «нет».       — Он не Кристофер, — решительно говорит Трис. — Мне нравится Мэтью. Это… кажется правильным, — добавляет она мягко и задумчиво.       — Трис…       — Да, знаю, это просто… подходит ему. В хорошем смысле. И если это его имя, мы не можем просто это проигнорировать.       — А как же Робин? — спрашивает Бенджамин, снимая наступившее в комнате напряжение. Тобиас просто счастлив, что он наконец-то отказался от брата по имени Иа-Иа.       — Это имя девочки, — поддразнивает Трис, показывая Бенджамину язык. Он отвечает тем же.       — Ну и хорошо. Он может оказаться девочкой. Папа все равно хочет девочку, — говорит Бенджамин с напускной честностью.       — Бенджамин! — ругает Тобиас.       — Что? — спрашивает он, глаза расширенные и смущенные от выговора отца. — Это правда, — добавляет он, потому что из-за правды он никогда не попадал в неприятности. — А можно нам блинчики? — просит Бен тихим и раскаивающимся голосом после нескольких минут напряженного молчания.       — Конечно, детка.       — Я не ребенок, мама, — сердится Бенджамин. — Это ребенок, — говорит он, поглаживая живот. Затем встает на пол и подает маме руку. Он слишком мал, чтобы по-настоящему помочь ей встать, но она притворяется. позволяя ему думать, что его дерганье и в самом деле что-то меняет.       Он идет за ней на кухню, но Тобиас зовет его обратно. Бен забирается на кровать и садится, стыдливо опустив голову, даже если не совсем еще понимает, что он сделал не так.       — Ты не должен был так говорить, — мягко выговаривает Тобиас.       — Но это правда! — протестует Бенджамин, и это единственная защита, что у него есть.       — Иногда правда — не то, что стоит говорить, — успокаивающе произносит Тобиас.       — Так я должен лгать? Но вы с мамой всегда говорите, что врать плохо и я так делать не должен.       — Это плохо, и ты не должен лгать.       — Я не понимаю, — фыркает Бенджамин, совершенно сбитый с толку.       — Ну, иногда, когда правда — не самое лучшее, что можно сказать, ты просто ничего не говори. Хорошо?       — Хорошо, — бормочет Бенджамин, рассеянно пощипывая синее одеяло на родительской кровати. — У меня неприятности?       Тобиас протягивает руку, обнимая Бена, притягивая его поближе и целуя между бровей.       — Нет, это не так. Возможно, у меня — да, — грустно добавляет он. — Но не у тебя.

38 недель

      Дружелюбие летом — гобелен из цветов, ароматов и текстур. Тобиас ничего из этого не видит. Чем ближе Трис к дате родов, тем больше они беспокоятся. Она сосредотачивается на работе, поэтому она сегодня здесь. У Дружелюбия новый посол, и для Трис было бы грубо не встретиться с ним лично. Именно поэтому Тобиас настроил систему видеоконференции. Но что толку, если Трис слишком упряма, чтобы этим воспользоваться?       Он знает, что в Дружелюбии безопасно, что у них есть те же медицинские учреждения, что и в Бесстрашии, но ведь это так далеко от города и от центральной больницы, от специалистов с их навыками спасения жизней, от оборудования. Если во время родов что-то пойдет не так, в Шпиле ее могут быстро и легко перевести из лазарета в настоящую больницу; две вещи, порой отделяющие жизнь от смерти.       А еще ему не нравится быть вдали от нее: они с Беном и с друзьями могут спонтанно собраться, а она будет на какой-нибудь встрече, и он ее не увидит. Но нахождение вдали от города, который является лучшим шансом на выживание (потому что его пейзаж страха ясно показывает, что без нее он будет потерян) — именно то, что по-настоящему его уязвляет.       И есть кое-что еще. Что-то неуловимое, что он не может точно определить, но от этого волосы на затылке встают дыбом. Его тело машинально следует за Бенджамином, а разум находится далеко отсюда. Они идут от яблоневого сада к травяному, а утро прокручивается в его голове уже в сотый раз.       Когда он проснулся, Трис стояла перед зеркалом в ванной, собирая волосы в пучок. Она была в рубашке, которая, наверное, до этого принадлежала ему, а потом была перекроена Кристиной, чтобы показались татуировки, скрылись шрамы и большой живот. Последнее не совсем удалось: стоит ей поднять руки, над поясом длинной, до пят, юбки показывалась полоска кожи.       Он останавливает память на этом моменте, пытаясь проанализировать, как видео с камер наблюдения. Может, ее живот был немного ниже, чем обычно? Может быть, подстраховывается он, но не слишком доверяет своей памяти, потому что может забыть даже что-то совсем свежее.       Но это нормально: это побочный эффект того, что ребенок перемещается в положение, в котором должен находиться для рождения. Бенджамин «опустился» за несколько недель до родов, так что это означает лишь то, что они скоро наступят, но не то, что они будут прямо сейчас. То же самое можно сказать и о схватках, которые у нее время от времени бывали, и о том, что Мэтью был менее активен. Ее тело и тело ребенка подготавливаются, резюмирует он.       Тем не менее, многие вещи давались ей труднее, чем когда она была беременна Беном. На полпути сюда она начала ерзать в кресле, устав слишком долго сидеть в одном положении. Как только они припарковались, она выбралась из машины и с наслаждением потянулась так, что захрустел позвоночник.       Поправляя шляпу Бенджамина, она переминалась с ноги на ногу. Когда Тобиас вопросительно поднял бровь, она пробормотала, что ей просто нужно пройтись.       Вот что его беспокоит. В ночь, когда она рожала Бенджамина, она сказала то же самое: она была беспокойной, все казалось неудобным, и помогало только движение, потому что снимало напряжение в бедрах. Но у нее сейчас не полный срок. Тридцать восемь недель и четыре дня. Технически это все еще может быть безопасно, но Тобиасу прямо сейчас недостаточно формальностей.       — Бен, — резко окликает он. Из-за куста с бархатистыми листьями, пронизанными разными оттенками зеленого цвета, высовывается голова сына. Через минуту Бенджамин подбегает и останавливается на гравийной дорожке. — После обеда едем домой.       — Но… — начинает ныть он.       — Никаких «но», — обрывает его Тобиас. Он мог бы, наверное, попросить Шону и Зика забрать его домой в конце дня, но он хочет, чтобы его семья была вместе, так что конец дискуссии.       Ко времени обеденного перерыва их пластиковый ящик наполнен свежими овощами, фруктами и травами, и Тобиас немного расслабляется, зная, что в ближайшее время они уйдут. Это длится до тех пор, пока Тобиас не обнаруживает Дружелюбного на той поляне, где они обычно обедают. Трис там нет.       Он чувствует, что его сердце замирает. Мужчина отталкивается от дерева, к которому прислонился.       — Тобиас?       Бенджамин обнимает Тобиаса за талию, прижимаясь к его боку, как всегда делает, когда нервничает.       — Где Трис? — спрашивает Тобиас. Слова походят на карканье.       — Она в порядке, — успокаивающе говорит он. — У нее воды отошли, так что она в нашем лазарете. Она попросила тебя найти, но я подумал, что будет лучше подождать тебя здесь.       Если он и говорит что-то еще, Тобиас его не слышит. Он поднимает своего сына, поворачивается и идет так быстро, как только может. Не будь здесь Бенджамина, он бы побежал, но ему не хочется пугать его без необходимости.       Он рассчитывает найти Трис на больничной койке, подключенной к капельницам и приборам, которые отслеживают ее жизненные показатели, как было бы, будь они в Шпиле. Это не так. Она отдыхает в ванне, установленной в углу комнаты, одетая в желтую тунику. Этот образ настолько нелеп, что Тобиас останавливается как вкопанный.       — А вот и ты, — счастливо вздыхает она, откинув голову на край ванны.       Бенджамин приходит в себя, выворачиваясь из рук отца и усаживаясь на бортик.       — У тебя будет ребенок?       — Ага, — гудит Трис. — Он нетерпелив.       — В ванне? — спрашивает он с недоумением.       — Они сказали, что можно, если я захочу. Как думаешь, он тоже будет рыбкой, как ты? — спрашивает она в ответ, игриво тыкая его в бок.       — Ты ведешь себя глупо, мама, — улыбается Бен, уворачиваясь от щекочущих пальцев.       Это возвращает Тобиаса к реальности, все части собираются вместе.       — Ты с ума сошла? Дала ей сыворотку умиротворения? — он почти кричит на женщину, маячущую позади, которую он ее прежде не замечал.       — Я говорила, он не очень милый, — хихикает Трис. — Не кричи, Тобиас. Они сказали, ребенок этого не любит, — но она не смотрит на него, все еще пытаясь пощекотать Бена.       — Ты права, Трис, — нежно произносит женщина.       Но нет ничего нежного во взгляде, который она посылает Тобиасу, и уж точно ничего нежного в крепкой хватке, которой она ловит его за руку и тащит за дверь.       — Теперь вы. Вы должны успокоиться, — решительно говорит она, теперь абсолютно деловая, когда они оказались в коридоре. — Если не ради благополучия вашей партнерши, то хотя бы ради детей. Разум ребенка записывает любое восприятие во время боли и стресса, и рождение определенно попадает в эту категорию. Сидите тихо, не сейте семена неуверенности и боли, крича, как сумасшедший. Если не можете вести себя спокойно, создавать любящую и приятную среду в родильном зале, можем дать вам дозу сыворотки мира или же просто не пускать вас туда — на ваш выбор.       — Прошу прощения? — между храбростью и идиотизмом очень тонкая грань, и эта женщина сейчас ходит не по той стороне.       — Что здесь происходит? — вклинивается голос Джоанны, прежде чем он успевает сказать что-нибудь еще.       — Эта… женщина дала Трис сыворотку умиротворения. Когда в последний раз вы, идиоты, это сделали, она была под кайфом несколько часов и ничего потом не помнила. Она хотя бы вспомнит рождение сына? — в ярости выплевывает Тобиас.       — Не нужно злиться, Тобиас, — выговаривает Джоанна. — Эмилия — наш опытный акушер, и я уверена, она дала Трис необходимую и умеренную дозу.       — Тобиас, — зовет Трис, ее интонации звучат, как песня.       — Серьезно? — спрашивает он Джоанну. — Я забираю ее домой, — категорично заявляет он, направляясь к двери.       — Боюсь, об этом не может быть и речи, — прерывает его Эмилия. — Матка уже раскрылась, и я не могу позволить ее перемещать.       Он набрасывается на Джоанну, отчаянный, сердитый и умоляющий.       — Она не может здесь рожать, Джоанна, — настойчиво говорит он. — Если что-то пойдет не так… Мы должны вернуться в город. У нее еще не подошел срок.       — Тридцать восемь недель, — пренебрежительно говорит Эмилия. — У нее не недоношенный ребенок. Ее беременность протекала хорошо, жизненные показатели отличные.       — Заткнись, — сквозь зубы произносит Тобиас, нападая на женщину, затем обращается к Джоанне, которая смотрит на него с беспокойством. Они никогда об этом не говорили, но он знает, что ей известно об Эвелин, знает, и что именно об этом она сейчас думает. — Трис — моя семья, я не могу ее потерять, — вот и все, что он говорит.       — Тобиас, — мягко говорит Джоанна, успокаивающе положив руку ему на плечо. — Знаю, это не то, чего вы с Трис хотели, но это происходит, и происходит здесь. Какие бы планы вы ни строили, мы сделаем все возможное, чтобы помочь, и все, о чем мы просим — отнестись к этому уважительно.       — Я хочу, чтобы тут был настоящий врач, это возможно? — капризно спрашивает он.       — Вообще-то, да, — улыбается Джоанна. — Эмилия, не могла бы ты, пожалуйста, привести доктора Питерсона?       — Что происходит, когда… что-то идет не так? — спрашивает он, пока они ждут, а его страхи возвращаются в полную силу.       — Мы хорошо подготовлены, учитывая, как далеко от города мы находимся, — уверяет его Джоанна.       Через несколько минут акушерка возвращается с женщиной, одетой в бледно-желтую хирургическую форму, ее волосы стянуты в тугую косу. Она одаривает Тобиаса дружеской улыбкой и протягивает руку, но ему не нужна ни одна из этих любезностей.       — Вы прежде принимали роды? — резко спрашивает он.       — Много раз, пока работала в городской больнице, но это не единственное, что я здесь делаю.       Они несколько минут ходят взад и вперед. Тобиас задает ей вопросы, словно у него есть выбор, когда дело дойдет до того, кто будет принимать роды, а доктор Питерсон терпеливо отвечает.       — Тобиас, — снова кричит Трис, немного нетерпеливо.       — Могу ли я теперь встретиться с пациентом? — спрашивает она, кивая в сторону двери.       Тобиас вздыхает и отталкивается от стены. Он пытается оставить свои страхи и сомнения в коридоре. Она задает те же вопросы, что задала бы доктор Гонсалес, если бы они с Трис были в Бесстрашии, и эта привычность немного успокаивает.       Когда доктор Питерсон сообщает, что собирается провести осмотр и многозначительно смотрит на Бена, Тобиас понимает намек и выводит его из кабинета. И с удивлением обнаруживает в коридоре Зика.       — Как ты? — спрашивает он Тобиаса, заключив его в объятия и похлопав по спине.       — Бывало и лучше.       — Итак, мы ночуем в Дружелюбии? — шутит он. — Я по этому скучал во время войны. Они до сих пор обкалывают свой хлеб?       — Нет.       — Чертовски обидно.       — Ты не обязан оставаться, — начинает Тобиас, но Зик отмахивается.       — Я никуда не пойду. А тебя, маленький парень, ждут Шона и Зои.       В этот момент Бенджамин обнимает ногу отца и яростно мотает головой. Тобиас мягко высвобождается и приседает на корточки, оказываясь с сыном на одном уровне.       — Ты не захочешь здесь быть. Это страшно.       — Я не испугаюсь. Обещаю.       — Я знаю, что мой ответ тебе не нравится, Бен, но ты слишком мал, чтобы понять. Это правда страшно. Так страшно, что пугает меня.       — Я не хочу уходить, — говорит он, слезы уже собираются в уголках глаз. — Пожалуйста, не заставляй меня.       — Трис права, этот ребенок совсем как ты.       — Заткнись, Зик, — бросает он через плечо.       — Тебе страшно прямо сейчас, Бен?       Он смотрит вниз, но поднимает одну руку, сведя большой и указательный пальцы близко друг к другу. Это его жест, означающий «немного».       — Чего ты боишься?       — Не знаю… Мама говорит, что ты боишься. Она говорит, что ты поэтому так разозлился. И ты твердишь, что это страшно.       Ну, охуеть.       — Просто разреши ему остаться. Он может составить мне компанию, когда все завертится, — говорит Зик.       — Хорошо. Но, Бен, ты должен присматривать за своим дядей.       Он кивает, вытирая глаза.       — Обещаешь?       — Обещаю.       — Все идет хорошо, — объявляет врач, выходя и присоединяясь к ним. — Знаю, вы обеспокоены, что роды наступили немного раньше, но беременность была здоровой, жизненные показатели отличные, и роды начались естественным путем. Я думаю, ребенок готов родиться.       — Как скоро ей нужно будет начать тужиться?       Врач пожимает плечами.       — Может быть, через час. Это не точная наука. Полагаю, это началось еще ранним утром, а она приняла схватки за периодические колики. Я дам ей эпидуральную анестезию, потому что действие сыворотки быстро проходит и она начинает чувствовать боль. Она продолжает звать вас и вашего сына, так что вам лучше пойти туда.       На этот раз, когда Тобиас входит в комнату, он находит то, чего ожидал в первый раз: Трис в постели, подключена к куче приборов. Акушерка все еще там, и Тобиас с некоторой мстительностью приглашает Зика поздороваться с Трис. Если здесь будет Зик, от родов можно ожидать чего угодно, кроме тишины.       Трис сейчас — идеальная аудитория. Она все еще немного пьяная и ошеломленная от сыворотки. Зик заставляет ее выть от смеха между схватками, и даже Тобиас вынужден признать, что это хорошее отвлечение. В какой-то момент она даже берет руку Бена и кладет на живот, чтобы он почувствовал, как работают ее мышцы и перемещают ребенка внутри нее.       — Больно? — дрожащим голосом спрашивает он.       — Да, но это нормально. Рожать тебя было больно, но ты того стоишь.       Тобиас почти ударяется в слезы прямо там. Вместо этого Зик разражается историей о том, что Тобиас так нервничал во время первых родов Трис, что пришлось его немного напоить, и все смеются снова.       Это длится недолго, поскольку, как сказала доктор, сыворотка прекращает действовать. Довольно скоро Трис стискивает зубы и сжимает руку Тобиаса, чтобы перетерпеть схватку, и ей явно очень больно.       — Мне нужны еще обезболивающие, — стонет она после особенно сильного приступа, ее кожа покрывается потом.       — Помни, дыши через боль, дорогая, — говорит акушерка, суетясь возле кровати.       Взгляд Трис совершенно ясно говорит, что ей хочется задушить женщину за это предложение, и не оставляет сомнений у Тобиаса, почему ей вообще вкололи сыворотку.       — Думаю, ты пугаешь туземцев, Трис, — фыркает Зик, когда женщина отступает.       — Да, но это не она выталкивает из себя арбуз, так что уж простите, что мне плевать.       Врач и дополнительные лекарства появляются удивительно быстро. Тобиас помогает ей перевернуться на бок, чтобы сделать укол в позвоночник, и Трис пользуется возможностью потереться носами с Беном, пока между схватками есть перерыв.       — Ты был очень храбрым, Бен, — успокаивающе бормочет она. — И я буду скоро очень страшно шуметь, но знаешь, что?       — Что? — спрашивает он задумчиво, поглаживая маленькими пальчиками ее лицо.       — Я не боюсь. Это как если бы ты ударился пальцем ноги о кофейный столик. Ты плачешь, потому что это больно, а не потому, что боишься, не так ли?       — Ага.       — Я буду плакать и, вероятно, кричать некоторые не очень приятные вещи твоему папе, но только потому, что это больно. Но это то, что мы должны сделать, только я и твой папа.       — Нет, — хнычет он.       — Да, — нежно говорит Трис, не оставляя возможности для спора. — Ты и дядя Зик составите друг другу компанию, и ты очень скоро встретишься с братом. Но мне нужно, чтобы ты был храбрым, ладно?       — Ладно, — всхлипывает он.       — Спасибо, детка, — произносит Трис, осыпая его лицо поцелуями. Затем отпускает его и позволяет Тобиасу на время попрощаться с сыном, пока накатывает следующая схватка. Зик выносит Бенджамина, и кажется, что сердце Тобиаса разрывается надвое, потому что и Трис, и Бен сейчас нуждаются в нем, а он может быть только в одном месте. Тем не менее, Трис, несомненно, нуждается в нем больше.       Полчаса спустя Трис испытывает новый уровень боли. Схватки становятся чаще, давление почти невыносимо, несмотря на анестезию. Когда Трис заявляет, что ей надо тужиться, акушерка бросается вперед, полная энтузиазма, с инструкцией «слушай свое тело и тужься, когда почувствуешь, что пора».       Трис посылает ей испепеляющий взгляд и тянет Тобиаса к себе. Он садится на край кровати, обнимает ее за плечи, а свободной рукой сжимает ее ладонь.       — Ты помнишь, как сказал мне… быть храброй, — стонет она.       — Конечно.       — Я буду очень… разочарована… если я не единственная… девушка, которой ты это говорил, — ворчит она, снова тужась.       — Только тебе, — говорит Тобиас, позволяя ей сдавливать его руку.       — Хорошо, — произносит она, попадая в затишье и откидываясь на подушки. — Теперь твоя очередь быть храбрым.       После этого они мало говорят, но они и не должны. Во время схваток Трис наклоняется вперед, тужась, хрипя, издавая скребущие горло стоны. Она хватается за руку Тобиаса, как за спасательный круг. Но она не кричит, и Тобиас не знает, потому ли это, что в коридоре Бен, или потому, что ей не так больно, как в первый раз. Когда схватки проходят, она наклоняется к Тобиасу, позволяя ему вытереть с ее лица пот и слезы, и довольствуясь тем, что может отдохнуть и отдышаться в его объятиях.       Кажется, проходит маленькая вечность, прежде чем врач объявляет, что видит голову ребенка.       — Не пытайся его заставить, — напоминает она Трис, и эти слова не полны фальшивого энтузиазма, как те, что вышли из уст акушерки. — Если нужно несколько раз, чтобы появились плечи, то так мы и поступим.       Трис снова наклоняется, стискивает зубы, кивая, когда она готова. Она резко вздыхает, лицо искажается в сосредоточенности и боли. Она кричит, но не так, как кричит воображаемая Трис в его пейзаже страха. Это крик не агонии, а триумфа. У Тобиаса перехватывает дыхание, когда она напрягается, его тело подается вперед вместе с ней, доктор скандирует «хорошо, хорошо, хорошо», а затем звучит еще один крик, высокий и громкий.       Трис остается сидеть, тужится как следует еще раз, а затем они впервые видят своего сына, розового, липкого, кричащего и идеального.

40 недель

      У Мэтью Калеба Итона глаза отца и волосы матери. Несмотря на его раннее, богатое событиями рождение, он совершенно здоров. Он предпочитает смотреть на мир из объятий матери широко раскрытыми от удивления глазами. Он счастливо булькает, когда наступает «время животика»* на папиной спине, увлеченный черными линиями, покрывающими кожу. Он не совсем уверен, как вести себя с братом, но они тратят много времени, просто глядя друг на друга; каждый пытается понять другого.       Когда он просыпается, еще темно; легкая гложущая боль в животе заставляет его сообщить о неудобстве: голод — пока непривычное для него ощущение. Как всегда, к нему тянутся нежные руки. Одна — маленькая и мягкая, другая — большая и мозолистая, а поблизости оказывается что-то призывно теплое, за что можно ухватиться. Он наедается досыта, но вовсе не пища заставляет его ощущать себя наполненным, счастливым и любимым.