Красная нить

Томми тяжело дышал, почти не открывая глаз, только смотрел себе под ноги и считал, сколько осталось шагов до шиза. Пятнадцать, шестнадцать… казалось, этот счет успокаивал его, но на деле, Томми желал бы сейчас оказаться где угодно, даже в том чертовом лабиринте, но не здесь, в этой пустоши, окруженный шизами и… Двадцать один, двадцать два… Томми предполагал, что до шиза идти придется меньше. А может, он сам специально шел медленно, оттягивая встречу? Потрепанный шиз смотрел прямо на него, чуть склонив голову набок, будто присматриваясь, вспоминая. Побитый, в порезах, едва живой, Томми никогда не признал бы в нем своего друга. Он бы и не остановил фургон, если бы не пронзительно голубые глаза. Они-то сразу узнали его. Еще в лабиринте Ньют умудрялся из сорока пацанов выцепить взглядом именно его и осуждающе покачать головой, обещая задать трепку, если опять сделает что-то безрассудное. Они и сейчас горели огнем, внутри все было выжжено, но глаза были еще живые. Двадцать пять… Томас остановился в двух шагах от Ньюта, с болью в сердце разглядывая друга. Он стоял с высоко поднятой головой, поставив себе целью забрать собрата с собой. Он не оставит его как в прошлый раз, на этот раз он не сможет уйти, никто не станет оттаскивать его силой от Ньюта, шипя на ухо, что его друга больше нет. Он есть, Томми чувствовал это, он все еще где-то там. Томас сделал глубокий вздох под пристальным и злым взглядом Ньюта. В его глазах читалось осуждение. Он же просил Томми оставить его, просил неоднократно, но тот всегда был упрямым сукиным сыном. Это Ньют понял еще в первый день, когда Томми рванул к стене, желая смыться от того безумия, что царил в лабиринте. Хотя теперь казалось, что жизнь в лабиринте не была такой уж и плохой. И даже волосатый повар уже не казался проблемой, там хотя бы была еда. — Уходи, Томми. Убирайся, — прошипел Ньют, прежде, чем Томас успел хотя бы спросить, помнит ли друг его. Видимо помнит. Помнит и злится. — Ты мужик или нет? Ты обещания-то держишь? Томми сглотнул. Сложно пообещать другу, что бросишь его, невыносимо больно смотреть в глаза почти что брату и клясться, что если потребуется, ты вышибешь ему мозги. — А ты сам-то сделал бы то, о чем просишь меня? — пересохшими губами спросил Томас. Не надо было останавливаться, не надо было смотреть по сторонам, не надо было вообще уходить из лабиринта. Ньют засмеялся, при этом странно подергивая головой, как собака, которую мучают блохи. — Нет, Томми, сейчас я бы предпочел сожрать твои мозги. Томас криво улыбнулся. Эта шутка была бы смешной месяц назад, может быть неделю, но точно не сейчас. Смех Ньюта прекратился так же внезапно, как и начался. — Ненавижу тебя! Как же я тебя ненавижу, Томми. Томаса будто ударили поддых. А казалось, больнее уже быть не может. — После всего, что я для тебя сделал, ты не можешь выполнить одну мой просьбу. Ненавижу, ненавижу, ненавижу, — снова и снова повторял Ньют, брызжа слюной и стремительно приближаясь к Томасу. Здравый рассудок говорил, что надо отступить, надо рвануть к фургону, запрыгнуть в него и вдавить педаль газа в пол или сделать шаг в сторону и позволить парням из фургона пристрелить Ньюта. Но Томми так не может. Друга он не убьет, просто не сможет. По крайней мере, он так думал до того, как шиз на него напал. Не друг, не тот, кого он первым увидел, попав в лабиринт, не тот парень, что не раз доставал его из передряг и всегда был на его стороне, нет… то был шиз, единственной целью которого было убить Томаса. Томми смутно помнил, как Ньют свалил его с ног, что он при этом кричал, как сам он потянулся к пистолету и приставил его к голове друга, зато Томас отчетливо помнил последний осознанный взгляд Ньюта, когда тот попросил: — Прошу, Томми, пожалуйста, убей меня. Томас закрыл глаза и, чувствуя, как душа летит в черную бездну, спустил курок. По лицу потекло что-то теплое, но Томми не торопился вставать, он так и лежал с закрытыми глазами на земле, весь в песке, крови и кусочках черепа. Он так пролежал еще с минуту, а потом скинул с себя тело и, не оборачиваясь, побежал к фургону. Он уже не смотрел по сторонам, только на горизонт, куда укатывалось солнце. Томми потерял слишком многое за свою недолгую жизнь, но только сейчас ощутил, насколько он одинок. Точнее не совсем так, он ощутил эту тоску раньше, там, лежа на земле, когда раздался оглушающий выстрел. Вот их было двое, а теперь он один. Совсем один. Хоть Ньют и обещал никогда не покидать его. Но иногда мы даем обещания, которые не можем выполнить, иногда эти обещания помогают нам жить дальше, когда, кажется, что жизнь уже не имеет значения.