Язык цветов

Вода чистая, прозрачная, и если бы дно здесь было из песка, а над головой сияло солнце, можно было бы рассмотреть все до мельчайших песчинок. Это напоминало Канеки о том, как они провели с Хидэ лето после выпуска из школы, отправившись подальше от Токио в самую Фукуоку, согреваясь под жаркими лучами. Казалось, Нагачика впитал тогда в себя весь солнечный свет и сам стал маленьким сгустком огненно-яркой энергии. Но сейчас здесь нет Хидэ. Его Хидэ вообще больше нет. Здесь темно и пахнет сыростью. Тонкий сладковатый аромат водяных лилий проникает в легкие, ядом распускается в венах, отчего стынет даже кровь. Несмотря на запах, витающий в воздухе и, кажется, пропитавший всю воду, кувшинок не видно. Водяная гладь остается нетронутой, даже когда Канеки пытается двинуться. Тело слегка окаменевшее, по нему разливается слабость. Лежать в прохладной воде, отпустив все тягостные мысли, — самое лучшее, что могло бы с ним произойти. Звенящая тишина прорывается сквозь черную воду, а над головой словно разверзлась сама пустота, медленно затягивая. Не иначе как дыра в его груди стала реальной и поглощала каждый миллиметр его сознания. Слишком похоже на ночное небо, затянутое черными тучами. До боли прекрасные воспоминания пробуждаются в нем, одно за другим. Обычно они с Хидэёши лежали на теплом пледе возле речки и смотрели ввысь. Тысячи звезд подсвечивали саму тьму изнутри, иногда разрезая ее сияющими хвостами пролетающих по небосклону комет. Летом было особенно прекрасно, в августе. И все тот же запах утянутых под воду кувшинок. Тишина оглушает его, медленно обволакивает сознание и просит смириться. Остаться в этом мире, где нет ничего, кроме холодных объятий воды и приятных сердцу воспоминаний. Они все равно никогда не станут реальностью. Кен закрывает глаза, но тело все еще держится на поверхности. Грудь еле вздымается, и хочется прекратить дышать этим воздухом. Потому что больше нет смысла вдыхать одному то, что предназначено для двоих. Он окончательно расслабляется, уже собираясь наконец погрузиться на дно. Уснуть так же, как и эти лилии. Их петли-стебли медленно обвивают его тело, словно сами нимфы, рожденные цветами, решили согреть его своими объятиями. По плечам проводят линии тонкие, на удивление, теплые пальцы, едва ли не обжигая ледяную кожу. Руки касаются шеи, ненавязчиво, но в то же время с трепетом обнимая. Канеки не хочет открывать глаза, поддаваясь этим ощущениям и слыша, как вода позади волнуется. Над ним склоняются и аккуратно целуют в висок горячими губами. Невольно вспоминается древнеегипетские мифы про то, как из кувшинок рождается Солнце. Сердце пропускает удар, и он распахивает глаза, сбиваясь с дыхания. Кен тут же жмурится с непривычки: белые лепестки распустившихся лилий сияют в темноте. Но потом он жадно вглядывается в черты любимого лица. Все в груди в волнении сжимается, готовое разорваться. Сердце вот-вот пробьет грудную клетку. — Хидэ? — голос тихий, дрожащий, усталый, он не верит ни своим глазам, ни своим чувствам. Сознание уже давно играет с ним злые шутки. Да только теплые ладони, легшие на щеки, заставляют глаза заслезиться. Пустота в груди заполняется чем-то невероятно согревающим, кажется, само солнце пытается там приютиться. — Канеки, — с невероятно красивой улыбкой произносит Нагачика, смотря сверху вниз. Его лицо так близко, что даже страшно вздохнуть. Вдруг эта иллюзия растворится, если он пошевелится? — Не бойся меня. — Не оставляй меня, прошу, — во рту привкус сладковатой крови, все внутри сжимается в один болезненный комок. Он пытается двинуться, но стянувшие руки и ноги стебельки кувшинок не дают и пошевелиться. — Я буду рядом, я же обещал. Ты вспомнишь это, когда будет нужно. Но сейчас, прошу тебя, забудь все, — ласково шепчет Солнце, слегка дрожащими пальцами проведя по щеке. — Я не могу забыть. Я должен, — взволнованно бормочет Канеки, но его перебивают. Карие глаза смотрят по-доброму, с насмешкой; в их уголках морщинки, и все потому, что кто-то слишком много улыбается. Улыбался. — Ты должен жить, — проговаривают в самые губы, и сейчас дышать хочется больше, чем когда-либо. Вот так. Одним воздухом на двоих, пропитанным сладковатым ароматом водяных лилий и сыростью черной воды. Губы обжигает поцелуем, кажется, словно из них двоих Хидэ наиболее живой. Но он дарит свою жизнь, свое тепло, свой внутренний свет. Словно разорви он этот поцелуй, и Солнце погаснет, весь его мир перестанет существовать. — Ты знал, что кувшинки — это символ возрождения? — продолжает Нагачика, но сил ответить ему совсем нет. — Мы еще обязательно встретимся. Хайсе. Незнакомый голос дрожит слегка, и улыбка уже не такая сияющая. Ямочки на щеках кажутся очень милыми, а в карих глазах сверкает янтарь. Хочется увидеть этого человека, коснуться его, поговорить с ним, но тот спешит уйти. Как будто он торопится подготовиться к следующей встрече. — Кто ты? — взволнованно спрашивает юноша, но яркий образ, буквально мгновение назад стоявший перед ним, уже исчез. Дуновение легкого ветерка срывает лепестки с некоторых лилий, унося их с собой, как и воспоминания о только состоявшейся беседе, до сих пор отзывающейся теплом в груди. Стебли крепче сжимаются на его теле, сильнее погружая в воду. Кувшинки не закрываются, хотя вокруг кромешная тьма. Цветки повернуты к нему сердцевинами, тянутся к нему. Словно само Солнце поселилось внутри него.