наше

      Я почти никогда не называл её по имени. Случались редкие дни, когда мне нужно было до неё докричаться, достучаться до разума. Тогда в моих устах её имя было молотом, приводящим в чувство.       Она же — наоборот. Никогда не стеснялась вворачивать моё имя там и здесь, обязательно обращаясь ко мне почти на каждом предложении. Моё имя вечно претерпевало всякие изменения, которые её мозг любил придумывать: множество уменьшительно-ласкательных форм (я и понятия не имел, что можно заставить человека испытывать ненависть, добавляя к его имени один лишь суффикс), от которых во рту становилось сладко, дурацкие рифмы, которые означали, что она находилась в игривом настроении, необычные сокращения — я мог простить ей всё это ради лишь одного.       Я любил, когда она называла моё полное имя, обращаясь ко мне полушутя полусерьёзно, когда она называла три этих слога, нарочито растягивая гласную во втором и проглатывая почти все согласные. А когда она произносила эти три коротких слога четко и ясно, я всегда знал — дело дрянь. У нее или у меня — неважно. Дело дрянь и все тут.       И всегда, когда она звонко обращалась ко мне, выводя три этих заветных слога, я вздрагивал как мальчишка и непроизвольная детская улыбка невольно расползалась к самым ушам.       И ради этого я терпел сотни суффиксов, чтобы единожды, хоть раз, услышать своё настоящее имя.       Даже когда мы выросли.       У меня не было привычки называть ее по имени, да она и не любила. Но за то, чтобы вновь услышать своё имя нежно и с любовью выведенное ее голосом — я отдал бы полжизни.       Мы друг друга не любили, в том плане как любят друг друга мужчина и женщина. Мы любили друг друга как человек человека, а может немного больше. Чисто, незыблемо, едва уловимо. И наша любовь подчас проявлялась в разных вещах. И имена, которые некоторые имеют обыкновение вырезать на всех поверхностях, до которых только можно дотянуться, наши имена были первой ниточкой, соединяющей нас вместе.